Книга Вампиры Дома Маронар, страница 84 – Александра Плен

Мы не обсуждали ни Эаннатума, ни его жену, ни будущий брак Джета с единокровной сестрой. Поставили эту тему на верхнюю полку, туда, где пыль и «поговорим позже». Я немного рассказала про свой мир – про кино, самолёты, автомобили и свободу со звёздочкой; она – про свой: кто когда дышит и на какой минуте положено кланяться.

Только вот обычной жизни Евгения не знала. Её биография – ферма-дома́н-кухня. Внешний мир у неё сложился из слухов, страшилок и, похоже, внутренней методички «Снаружи только боль». Картина получилась жирной чёрной гуашью: нищета, голод, унизительное рабство и насилие – прямо набор сумасшедшего садиста. И тут у меня в голове зазвенел колокольчик скептика: кто так аккуратно рисовал этот ужас? Кто держит кисточку и подливает чёрной краски? Кому выгодно, чтобы слуги дома́на терпели всё перечисленное выше здесь, и даже не мечтали рвануть на свободу?

Под конец беседы Евгения вдруг замялась, как школьница у доски, и выдала шёпотом:

– Хочешь посмотреть картины моего мальчика?

И тут меня как шибануло: да чтоб меня пирожками! Я же начисто забыла, что мой тайный агент по совместительству художник от бога. Он же мельком говорил, что именно из-за талантов его выдернули из конюшни. А я тогда кивнула умной головой и благополучно выпустила всё в форточку памяти. Браво мне.

– Конечно! С огромной радостью! – ляпнула я так, что энтузиазм аж стукнул в потолок.

Евгения радостно заулыбалась и позвала за собой. Коморка, в которой она обитала, была здесь же, отделена от кухни одной стенкой. Правильно: встал, умылся – и к работе приступай. Нечего по коридорам бродить.

Я зашла в комнату три на три метра, больше похожую на шкаф-купе, и ахнула.

Картины реально производили впечатление. Они покрывали скучные серые стены комнатушки в три яруса, декорируя убожество причудливым орнаментом разноцветной мозаики. В основном – портреты: Евгении, младшего брата, прадеда, зарисовки дома́на, моров, леса. Не слишком профессиональные, ведь Джет не обучался рисованию, но изюминка в них была.

Я в художествах, признаться, как кролик в балете: смотрю и старательно не путаю стороны. Ни Малевича толком не понимаю (чёрный квадрат – это когда у меня ночью телефон без подсветки), ни Кандинского (почему линии так нервничают?), ни Гогена (жёлтую краску, видимо, закупал оптом). Фотографической живописью тоже не особо восхищаюсь: если уж «как на фото», то лучше я фото и посмотрю. Мой внутренний искусствовед прост и суров: смотрю – и внутренний голос резюмирует: нравится или нет. Эти – понравились. Прямо ух, как понравились.

Смотришь на иномирский лес – и сразу чувствуешь его сложный характер. В глазах Евгении – грусть и нежность, а в чертах Нана – озорство и нетерпение: сидит на табурете, и кажется, ещё мгновение – и он с полотна соскочит: «Ладно, всё, я побежал!».

«Да у парня реально талант», – подумала уважительно. Никаких скидок на «самоучка» – глаз цепляется, сердце подпрыгивает. Неудивительно, что дед его под крыло прибрал: сины даются ему легко и просто, почти что с первой попытки. Только вот зачем портить такой талант, отправляя шпионить или искать иномирянку, если он карандашом делает то, на что другие неспособны?

Я скосила глаза. Евгения смотрела на меня и ловила каждую эмоцию. Словно старалась не упустить ни единой улыбки, ниединого «вау». Было видно, как сильно она гордится сыном. А я что? Эмоции – товар не дефицитный, особенно когда они по делу. Я действительно была в восторге.