Книга Потусторонние истории, страница 42 – Эдит Уортон

До чего восхитительны были те месяцы! Нойз от меня не отходил, и чем больше времени мы проводили вместе, тем больше он мне нравился. В нем подкупала даже глупость – такая же прекрасная, как его ресницы. Со мной он был весел, счастлив и так увлечен, что поговорить с ним начистоту было все равно что перерезать горло невинному зверьку. Поначалу я гадал, кто внушил сей очаровательной головке, что в ней есть мозг. Потом я начал понимать, что это не более чем защитная реакция – бесхитростная уловка, чтобы сбежать от домашней опеки и конторской службы. Не то чтобы Гилберт, милый мальчик, не верил в себя – в нем не было ни капли лицемерия. Он не сомневался, что обязан следовать своему «призванию», тогда как привлекательность его положения была как раз в обратном: будь у него побольше денег, досуга и развлечений, он мог бы стать безобидным сибаритом. Увы! На деньги рассчитывать не приходилось, а с маячившей перед ним перспективой клерка он не мог позволить себе бросить затею с писательством. Творения из-под его пера выходили довольно плачевными, и теперь мне совершенно ясно, что я с самого начала это знал. Тем не менее, оправдывая себя тем, что нелепо лишать человека будущего после первой же неудачи, я не только не оглашал свой приговор, а, наоборот, подбадривал Нойза, сравнивая с растением, которому необходимо тепло, чтобы зацвести.

Я продолжал следовать этому принципу вплоть до того, что добился продления испытательного срока. Уехав из Рима, я взял его с собой, и мы провели изумительное лето, праздно шатаясь между Капри и Венецией. Я решил для себя: «Если в нем хоть что-то есть, оно проявится именно сейчас». Так и вышло. Никогда еще он не был настолько очарователен и настолько очарован сам. Бывали минуты, когда рожденная шелестом волн красота действительно проступала на его лице – но лишь для того, чтобы излитьсяпотоком блеклых чернил…

Как бы то ни было, настало время перекрыть этот поток, и лишь я мог это сделать. Мы тогда воротились в Рим, и я предложил Нойзу остановиться у меня – не хотел обрекать его на одиночество в пансионе после того, как придется отказаться от литературных амбиций. Разумеется, в своих выводах я полагался не только на собственное суждение. Я рассылал его сочинения издателям и критикам, и те неизменно возвращали их без единой пометки. Помечать там было просто нечего.

Признаться, в день, когда я решил поговорить с Гилбертом начистоту, чувствовал я себя прескверно. Я убеждал себя, что разбить надежды бедного мальчика – мой священный долг, но скажите, разве не подобные доводы обычно оправдывают беспричинно жестокие деяния? Я всегда избегаю того, чтобы стать орудием Провидения, а когда вынужден принять на себя эту роль, предпочитаю, чтобы при этом никто не пострадал. В конце концов, кто я такой, чтобы за один год определить, есть ли у бедняги талант?

Чем больше я задумывался над предстоящей мне миссией, тем меньше она мне нравилась; а уж когда Нойз сел напротив меня под лампой и закинул голову назад, точь-в-точь как сейчас Фил… Он знал, что я прочел его последнюю рукопись, как знал и то, что мой вердикт определит его будущее – таков был наш негласный уговор. Рукопись – ни больше ни меньше его первый роман! – лежала между нами на столе. Гилберт подался вперед, накрыл ее рукой и воззрился на меня так, будто от этого зависела вся его жизнь.