Книга Смерть, страница 188 – Лора Таласса

Я жаждуэтого.

Моя рука скользит по ее нежной коже, останавливаясь на бугорке внизу живота.

А что, если?..

Что, если бы все было по-другому?

Что, если бы я перестал убивать? Если бы я сдался? Стал жить, как человек?

Что, если бы я создал новую жизнь?

Член твердеет от этой мысли.

Я почти готов разбудить ее. Раздвинуть эти бедра, войти в нее и осуществить то, что воистину запретно.

Она не хочет детей от тебя. Она считает, ты был бы ужасным отцом.

Это останавливает меня.

Я могу измениться. Тогда, может быть, она передумает. Я хочу, чтобы она передумала. Все должно быть совсем не так…

Именно так пал Голод.

В тот день, когда Жнец пытался отринуть свое бессмертие и свою цель, я почувствовал его намерения, лежа в оцепенении. Именно они пробудили меня. А теперь япланирую то же самое.

Я на грани – на грани того, чтобы бросить все ради любви к женщине.

Я так долго считал себя лучше своих братьев, думал, что я другой. И возможно, в некоторых смыслахтак оно и есть.

Но, мой бог, именно так пал Голод.

Однако, в отличие от Жнеца, я верюв человечество, всегда верил. И вовсе не из-за врожденной людской доброты: достаточно хоть раз взглянуть на их души, чтобы это стало очевидно.

Нет, дело всегда было в выполнении задачи, поставленной перед четырьмя всадниками.

Когда я думаю об этом, я чувствую своих братьев. Я не говорил Лазарии, как они близко, но сейчас они у самого города. Завтра они будут здесь.

Надо принять решение.

Я крепче обнимаю Лазарию. Она что-то бормочет во сне, потом веки ее трепещут, глаза открываются, и она сонно улыбается мне.

Хочет повернуться на другой бок и опять задремать, но я глажу ее щеку.

– За все свое существование я не видел ничего, ради чего стоило бы поступиться долгом, пока не встретил тебя, – выпаливаю с жаром. – Ты для меня все, кисмет.

Она вновь улыбается.

– Это нечестно – говорить такие приятные вещи, когда я слишком устала, чтобы воспринимать их, – она тянется и целует меня, тело ее прижимается к моему, и я обнимаю ее крепче.

В ответ она немного передвигается, приглашающе раздвигая ноги. Я ангел, но я не могу устоять перед этим.

Одной рукой стягиваю ее трусики и вхожу в нее, шипя от пьянящих ощущений. И едва не кончаю – тут же, мгновенно. Но креплюсь и продолжаю двигаться в ней, взад и вперед, взад и вперед, с неистовством, которое она ошибочно принимает за страсть, и каждый толчок срывает с ее губ стон за стоном, пока вдруг ее влагалище не сжимает меня чуть ли не до боли и стоны не сменяются криком. Она кричит мое имя.

От этих звуков, от ощущений ее оргазма я не могу больше сдерживаться. Вонзаюсь в нее – наверное, сильнее, чем следовало бы, – и реву, рычу ее имя, кончая.

Прежде чем выскользнуть из нее, привлекаю ее к себе.

Лазария утыкается носом мне в грудь, и в этот миг я чувствую, как она доверяет мне. Она лежит в моих руках, обнаженная, уязвимая, с моим семенем в лоне, словно никогда бы не выбрала себе иной судьбы, кроме этой.

И меня скручивает чувство потери, сокрушительной потери того, чего я не могу иметь.

Потому что я знаю, что не могу иметь этого. Человеческой жизни, полной смеха, детей… и Лазарии.

Всегда Лазарии.

Невольно сжимаю ее крепче.

Я не отпущу ее.

Весь мир может сгореть дотла, мне плевать, я не откажусь от Лазарии. Только не от моей Лазарии.

Мне был дан краткийчеловеческий опыт, наполненный ужасом и трагедией, но также – и это важнее всего – красотой, надеждой и любовью. Мне это было дано, и сегодня я едва не погрузился всецело в это существование. Чуть не отбросил всеради этого.