Книга Смерть, страница 147 – Лора Таласса

– Мне было неуютно, – соглашаюсь я, – но вообще-то я по большей части пыталась пристыдить тебя, чтобы ты меня отпустил.

Смерть крепче прижимает меня к себе.

– Никогда, – клянется он.

Корчу гримасу, чувствуя, как по телу пробегает разряд. И ненавижу себя за то, что мне нравится его клятва.

Откашливаюсь.

– Я не против поспать как в нормальном доме, так и на улице, при условии, что у меня будет одеяло, чтобы согреться. А минуту назад я молчала, потому что думала обо всех городах, которые ты… затронул.

Вкладываю в последнее слово как можно больше сарказма.

Теперь настает очередь Танатоса замолчать.

– Я найду тебе… нормальныйдом, – обещает он наконец, словно и не придав значения второй части сказанного мной. –Однако я не планирую превращать это в привычку. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь больше всего, – он имеет в виду прекращение убийств, – но могу дать хотя бы это.

______

Чуть погодя я замечаю вдалеке скопление огней.

Город.

Проходит, кажется, маленькая вечность, прежде чем мы добираемся до этих огней. Газовые фонари, стоящие вдоль дороги, освещают витрины, настолько обветшалые, что выглядят так, будто их забросили лет двадцать назад, когда всадники появились здесь впервые. Если бы не газовые фонари – которые кто-то ведь зажег! – я предположила бы, что это местечко – не более чем останки мира, существовавшего до того, как все покатилось к чертям.

– Помнишь наш уговор? – тихо спрашиваю я Танатоса.

Что он не станет убивать всех прямо сразу.

– Я не забыл.

Слышу по голосу, что он хмурится.

Его конь делает еще несколько шагов, и тут земля начинает дрожать, и я слышу, как дребезжат стекла в покоробленных рамах ближайшего здания и как постукивает деревянная подвесная вывеска о стену антикварной лавчонки.

Дрожь все усиливается и усиливается, пока газовые фонари не валятся костяшками домино. Бьется, ударяясь о землю, стекло. Вдалеке кто-то кричит.

– Танатос, – ахаю я.

Несколько упавших ламп все еще светят, а пламя уже бежит по дорожке разлитого керосина, разгораясь все ярче и жарче, отбрасывая зловещие оранжевые отблески на дома – которые, к счастью, все еще стоят.

– Ты запретила мне убивать, – говорит Смерть. – Это все, что мне осталось.

Кошусь на него через плечо. Надеюсь, он понимает, как нелепо это звучит.

Смерть встречает мой взгляд, и с небес обрушивается стена дождя. Струи смывают керосин, более чем эффективно гася фонари, а мы мигом промокаем до нитки.

– Твоих рук дело? – интересуюсь я, щурясь под усиливающимся ливнем.

– Не горю желанием, чтобы нас заметили какие-нибудь прохожие.

О, теперь разбитые фонари обретают смысл.

Я хмурюсь.

– А я вот не горю желанием ходить мокрой.

И едва различаю расползающуюся по лицу всадника улыбку.

– О, я не согласен, кисмет. В определенных обстоятельствах быть мокрой тебе очень даженравится.

Я неудержимо краснею.

Смерть привлекает меня к себе.

– Но если тебе некомфортно, я могу стянуть с тебя промокшую одежду и высушить поцелуями твою кожу. Только попроси, и будет сделано.

О господи.

И я ведь всерьез размышляю над его предложением,вот до чего я безнадежна.

– Почему бы тебе не найти место для ночлега? Тогда мы сможем обсудить… твое предложение.

– Хорошо, – его губы касаются моего уха, – я найду нам дом, если ты постараешься остаться мокрой.

– Танатос.