Книга Смерть, страница 133 – Лора Таласса

Его взгляд жадно впивается в мои глаза.

– У меня от тебя дух захватывает.

– Это от тебяу меня захватывает дух, – возражаю я. По крайней мере, в этом я не могуне признаться. Смерть – самое прекрасное, самое невероятное из всего, что я видела в жизни.

Смерть переводит взгляд ниже, к моему рту.

– Я хотел поцеловать тебя с того самого дня, когда ты впервые напала на меня из засады и потребовала, чтобы я прекратил делать то, что делаю. Она сводила меня с ума, эта потребность, которую я чувствовал, но не понимал, – потребность, которую я до сих порне понимаю. Ведь я считал, что мои братья слабы, раз не могут этому противиться.

Я медленно выдыхаю, пытаясь осмыслить услышанное.

– Ты все это время хотел меня поцеловать?

В его глазах мелькает веселье.

– И еще много другого.

– Чего другого? – Становится любопытно мне.

Всадник проводит пальцем от моей переносицы вниз, по губам и подбородку.

– С первого мига, как только увидел тебя, я хотел тебя похитить. Я хотел тебя всю. Это было ужасное, мучительное чувство. Мне казалось, что оно лишь доказывает, как порочны и испорчены люди, если ими движут такие желания; желания, которые и я теперь вынужден испытывать.

От осознания, что он хотел меня уже тогда, мое сердце чуть не выпрыгивает из груди. Хотя довольно трудно в это поверить, учитывая, сколько всего произошло между нами.

– А когда оказалось, что ты не умираешь, – продолжает Танатос, опуская руку и поглаживая мой обнаженный бок, – что вся моя мощь бессильна против тебя, я понял, что ты моя, кисмет. Осознал это так же твердо, как ты знаешь свое имя.

Наверное, это было ужасно, тем более что даже после этого, все понимая, он продолжал убивать меня снова и снова.

Но я ужаса не чувствую, совершенно.

Таких, как мы, больше нет.

– Почему же ты в конце концов поддался своим… человеческимжеланиям? – спрашиваю я.

Его лицо становится мягче, нежнее, и я чувствую, что мне трудно дышать.

– Месяцы одиночества в дороге, однообразие исполняемого мной долга, прерываемое только твоими жалкими попытками лишить меня жизни…

– Они не были жалкими. – На миг я забываю, что совершенно обнаженный всадник лежит, тесно прижавшись ко мне, и что мы вообще-то собираемся заняться друг с другом разными… грязными штучками.

Он одаривает меня снисходительной улыбкой, как будто считает, что я очень мила.

– Сражаться с тобой было тяжело, а потом стало мучительно, – признается он, и улыбка соскальзывает с его губ. – Но какой бы ужасной ни была борьба, расставание оказалось еще ужаснее. Я месяцами размышлял о том, кто ты и что хорошего находишь в этом жалком человеческом существовании, если считаешь его таким ценным. А потом, со временем мне захотелось узнать о тебе и другие, человеческиевещи. Те, которые и сейчас мне трудно назвать, потому что все, что касается жизни, очень отличается от смерти. Я хотел – и хочу до сих пор – узнать, что приносит тебе радость, а что огорчает. И, что, наверное, еще безумнее, я хочу быть тем, кто эту радость тебе приносит.

У меня перехватывает горло от его признаний, мой взгляд неудержимо тонет в темных глубинах его глаз. Он уже говорил мне нечто подобное прежде, но в сгущающихся сумерках, когда тело его прижимается к моему, слова эти воспринимаются совсем по-другому.

– Где-то в промежутке между нашими стычками, Лазария, мне захотелось заботиться о тебе, и существование без тебя стало немыслимым. И я перестал сопротивляться порочному желанию забрать тебя, я сдался. И вот ты здесь, – говорит он.