Онлайн книги жанра «Любовное фэнтези, любовно-фантастические романы, страница 1758»

Анастасия Горынская потеряла покой в собственном агентстве. Сейф в приёмной заперт на яйце с чужой смертью внутри, свекровь назначила визит, но не подтверждает время, а муж в ответ на всё это печёт расстегаи и ставит замки, которые не защищают ни от чего. Она привыкла разбирать чужие браки, но в этой части своей жизни — между ожиданием, страхом и неумением говорить о главном — она сама оказалась стороной, которой некого защищать. Анастасия умеет выигрывать дела, где формулировки решают всё. Она доказала, что джинн исполнил желания жены, не спросив, что ей нужно. Она отстояла право оборотнёнка быть услышанным, а не разделённым между родителями. Но её собственный брак строится на договорённостях, которые она боится проверить: можно ли любить того, в ком живут трое, можно ли хотеть ребёнка, не зная, передастся ли ему это, можно ли просить мужа о чём-то, чего сама не может назвать вслух. Она прячется за работу, за бланки, за «мне нужно проверить дело» — и знает, что он это видит. Горан тоже видел детскую лошадку в витрине, когда они вместе проходили мимо, и тоже молчал. Оба накопили столько невысказанного, что тишина между ними выросла в стену. Анастасия рискует не случайным скандалом или разочарованием, а медленным остыванием, при котором люди живут в одной квартире, но перестают быть пристанью друг для друга. Она уже научилась говорить «я боюсь» — теперь предстоит узнать, хватит ли этого, чтобы не превратиться в тех клиентов, чьи браки она разбирает.

Алиса Воронцова умирала в ледяной реке, когда руль её машины внезапно заклинило. Её последняя мысль была о том, как идеально всё подстроено. Утопленники не восстают из воды, не задают вопросов и не лезут в чужие расследования. Но Алиса открыла глаза в чужом теле, в чужом мире, в комнате с балдахином из белой марли. Над ней склонилась женщина в платье восемнадцатого века, которая обвиняла её в своём похищении и попытке убийства. Тело не слушалось, язык не шевелился, а в соседней комнате уже ждал эльф-следователь с ядовито-изумрудными глазами. Алиса привыкла к уликам, протоколам и отчётам. Она привыкла быть невидимой, пока не откроет рот. Здесь ей пришлось научиться молчать, притворяться, лезть по стенам в ночи и прятать улики под подоконником. Она не знала обычаев этого мира, не знала, кто из её новой семьи враг, а кто союзник. Единственное, что она знала точно: настоящую Офелию утопили по заказу, и заказчики не терпят неудач. Алиса играла роль жертвы, но роль эта требовала от неё становиться преступницей — заметать чужие убийства, воровать чужие тайны, покупать молчание у тех, кто знал слишком много. Элион не верил её амнезии ни на минуту. Он приходил с рассказами о трупах на кладбище, он ловил её ночью в колючих кустах, он предлагал сделки, от которых невозможно было отказаться, не признавшись во лжи. Алиса сжимала в кулаке серебряную пуговицу с гравировкой птицы и молнии и понимала, что в этом мире её профессиональные навыки — единственный шанс дожить до рассвета. Она не могла вернуться в свой мир, не могла стать собой, не могла доверять тому, кто выслеживал её шаг за шагом. Оставалось только идти вглубь чужого заговора, пока он не поглотил её окончательно.

Люсия решает остаться на балу. Она отказывается уйти под давлением старшей сестры Агнес, выравнивает спину и заявляет, что проигрывать достойно — тоже умение. В зале замолкает музыка, и на пороге появляется незнакомка неземной красоты с медными волосами. Это баронесса Ноэль, которую все помнят долговязой и невзрачной, а теперь она сияет, словно второе солнце. Люсия узнаёт задумку Вержаны — превратить отвергнутых девушек в ослепительных красавиц и переманить их в свою свиту. Но Вержана заперта в башне, и как это возможно — непонятно. Люсия — четвёртая принцесса, дочь изменницы, привыкшая жить в тени. Она молчала годами, пока старшие сестры устраивали травлю, а теперь пытается собрать свиту и доказать, что способна на большее, чем терпеть. За спиной у неё — смятый клочок бумаги, последняя надежда, и младшая сестра Вержана, которая из башни каким-то образом управляет чудесами. Люсия не умеет волшбой, но учится на ходу, зажимая слёзы и выдавая снисходительную улыбку вместо крика. Её ждёт встреча с истрийской делегацией, где каждый взгляд — подсчёт, каждый жест — оценка. Старшие сестры готовы растоптать репутацию Вержаны, чтобы сохранить свои позиции, а отец-король колеблется между долгом и отцовским сердцем. Люсия рискует остаться одна на один со змеиным двором, где прошлое матери — пятно, от которого ничем не отмыться.

Мирелла потеряла мужа, прежде чем успела понять, что он уже не её. Семь дней Северин знал о расторжении их брака, а она узнала об этом в зале Совета, стоя рядом с его новой избранницей. Три года бесплодных обследований, белых флаконов с серебряными крышками и надежд на то, что он защищает её от плохих новостей, обернулись холодной формулировкой: брак магически несостоятельный. Она оставила кольцо на столе, отказалась от его денег и ушла под дождь в плаще подруги, потому что собственного она даже не взяла. В ту ночь у неё не было дома, дохода и практики — только ключ от аптеки мёртвой тёти, которую она перестала навещать, потому что новая жизнь казалась достойной заменой ей. Мирелла была ведьмой-аптекарем с высшим отличием Гильдии, но восемь лет брака превратили её в жену, которая соглашалась, когда ей говорили, что ей следует делать. Она привыкла доверять Северину, потому что он принимал решения быстро и уверенно — качества, которые когда-то казались надёжностью. Теперь она видела в них то, чего раньше не замечала: он защищал только то, что сам выбрал. Её магия ослабла после лет лечения, руки дрожали от простого подъёма чайника, а дар разделения, позволявший видеть состав веществ вплоть до крови, отзывался с трудом и болью. Вернуться к работе значило признать, что годы покоя обошлись дороже, чем она думала. В запертой лаборатории тёти остались записи, которых кто-то опасался: защиту отключили вручную до пожара, дверь пытались взломать после смерти Беатрисы, а в шкафу Мирелла нашла предупреждение на белых флаконах с печатью коллегии — тех самых, что она принимала годами. Рядом лежал пустой флакон с аккуратно разрезанной печатью и номером партии, совпадающим с номером дешёвого настоя, едва не убившего соседского мальчика. У неё было тридцать дней, чтобы восстановить аптеку, лицензию и защитный контур, при этом она не могла продавать лекарства и не знала, кому верить. Северин обсуждал новый брачный договор, Гильдия торопила с проверкой, а ночью в кабинете тёти появлялись чужие следы. Мирелла не могла отступить: единственное, что у неё осталось, это место, где её ошибки принадлежали только ей.

Леся стоит в ванной комнате хрущёвки и смотрит в зеркало, где отражается незнакомая женщина. Ржавая вода собирается в раковине тонкими нитями, а за дверью её близнецы жуют подгоревшую гречку. Месяц назад муж ушёл к бухгалтерше, вывез технику и оставил два миллиона долга. Леся записывает в блокнот симптомы опустошённости, не похожей на депрессию, и не подозревает, что сегодняшний перевод древнего манускрипта — любовное послание на смеси египетского и латыни — вырвет из неё что-то древнее, чем память. Леся хочет только одного: протянуть от зарплаты до зарплаты, накормить детей, не развалиться. Она привыкла, что рецепты не предают — смешай, нагрей, получи предсказуемый результат. Но за спиной у неё пустота, куда ушёл муж, и долг, который она не может обсуждать вслух. Она неудобна окружающим тем, что отказывается ломаться вслух: гордость у неё сжалась в кулак и не разжимается, даже когда дети просят масло к гречке. Александр уже нашёл её подпись под переводом и почерк, который узнал бы через тысячу лет. Он обещал себе не давить, не пугать, не повторять ошибок прошлых жизней — но купил её сыну кроссовки, уладил с полицией драку сына, приносит ужин в подвальную лабораторию. Леся чувствует жар его ладони, видит дрожь рук в воздухе у его плеч, представляет в темноте лифта нож, которым никогда не владела. Она теряет покой, который так долго выстраивала из отказов и терпенья, а он мешает ей — не напором, а присутствием, из которого невозможно вычеркнуть его.

Алира сняла серебряный браслет и положила его на папку с печатью Совета. Кайран смотрел на него, не двигаясь, пока она брала перо и ставила подпись под документом о разводе. Он подписал следом, и она услышала, как дверь за ним закрылась в коридоре, где еще не стихли шаги. Лея завозилась в пелёнке, Марк тихо всхлипнул во сне, Леон вытянул руку, будто искал кого-то рядом. Алира наклонилась к детям, не оборачиваясь. Она хотела состариться в доме, где теперь ее не хотели. Она четыре года верила, что любовь к Альфе — это прежде всего выбор, а не обстоятельство. Готовила имена, ждала родов, думала, что терпение и верность открывают двери. В итоге оказалась лишней в уравнении, где считали не сердца, а голоса старейшин. Она не кричала, не ломала мебель, не проклинала — просто собирала детей и уезжала в снег, потому что оставаться значило бы показать троим детям, что их можно поставить на паузу до лучших времен. Кайран прислал экипаж, деньги, охрану до Речного Дола. Он стоял во дворе, когда они уезжали, и просил хотя бы попрощаться с дочерью. Алира разрешила — не ему, а Лее, которую нельзя было превращать в оружие. Она не смотрела назад, пока ворота Серого Хребта не скрыли его окончательно. Семь лет спустя она лечила чужих в маленьком городе, выращивала яблони, учила детей не просить разрешения на жизнь. Леон услышал волка раньше всех взрослых оборотней на площади, и в его глазах на мгновение проступило серебро. Алира узнала этот цвет — она видела его в зеркалах, в луне над границей, в тех немногих моментах, когда Кайран забывал быть Альфой. Теперь она снова слышала шаги за дверью, только на этот раз не знала, чей волк приближался — отца, которого она запретила приходить, или чужого, о котором не знала.