– Ты никогда мне не говорила. – Рома продолжал смотреть вперед. – Тогда.
– Я много чего не говорила тебе, – откликнулась Джульетта. И таким же бесцветным голосом добавила: – Тогда.
Четыре года назад город был не таким, как сейчас. У многих мужчин тогда еще были длинные волосы, заплетенные в косу сзади и сбритые спереди, надо лбом, а женщины носили свободные одеяния и прямые штаны.
Но Джульетта везде ходила в своих ярких американских платьях, насмехаясь над уродливой одеждой других девушек, а когда ее мать попыталась уговорить ее одеваться на традиционный манер, она просто порвала безликие рубашки в клочья и спустила их в один из недавно установленных в доме туалетов. Она выбрасывала на помойку все ципао и шелковые головные платки, которые госпожа Цай покупала ей, пытаясь найти компромисс. Тайно встречаясь с Ромой, она, разумеется, прятала свои броские платья под верхней одеждой, но это все равно было безрассудством. Она почти что предпочитала разоблачение и обвинение в предательстве выбору той одежды, какую носили все вокруг. Лучше уж стать изгоем, чем признать, что кровь в ее жилах – это кровь уроженки Востока.
Джульетте нравилось думать, что с тех пор она перестала задирать нос. Прибыв в Нью-Йорк во второй раз, она наконец разглядела темные пятна, таящиеся под западным глянцем.
– Я выбрала его сама.
Рома вздрогнул. Он не ожидал, что она скажет что-то еще.
– Твое имя? – уточнил он.
Джульетта кивнула. Она не смотрела на него и даже не моргала.
– Дети в Нью-Йорке насмехались надо мной, – сказала она. – Они спросили, как меня зовут, и, когда я назвала им мое китайское имя, начали смеяться, повторяя его слоги снова и снова, как будто распевать их – просто уморительно.
Ей тогда было пять лет. Рана от тех насмешек давно заросла, покрывшись толстой кожей и мозолями, но порой, в плохие дни, она все еще ныла.
– Для Запада мое имя звучало слишком по-китайски, – с усмешкой продолжала Джульетта. Непонятно, откуда взялась эта усмешка, ведь ей сейчас совсем не весело. – Ты знаешь, как это бывает – а может, и не знаешь. Временное решение, предназначенное только для места, где тебе предстоит временно жить, но теперь эта временная штука въелась так глубоко, что от нее невозможно избавиться.
Едва произнеся эти слова, Джульетта почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, поскольку она сразу же осознала, что сказала слишком много. Ветреная современная девица Джульетта, чья миссия заключалась в том, чтобы помочь ей выжить на Западе, запустила в нее свои коготки так глубоко, что она уже не знала, где кончается личина и где начинается она настоящая – если от нее настоящей вообще что-то осталось. У всех ее кузенов – Розалинды, Кэтлин и Тайлера – имелись английские имена, поскольку так проще было общаться с многочисленными иностранцами, контролирующими Шанхай, но их китайские имена не исчезли, они оставались неотъемлемой частью их личности, и временами родственники обращались к ним, используя именно эти имена. Джульетта же всегда оставалась Джульеттой.
Было душно. Они уже вошли во Французский квартал и шагали мимо рядов одинаковых частных домов со стенами, выкрашенными в яркие цвета, тонувших в зелени.
Джульетта опустила свой воротник и скорчила гримасу, когда Рома сказал:
– Джульетта…
Пограничная линия между врагом и другом горизонтальная или вертикальная? Представляет ли собой эта граница широкую равнину, по которой надо брести, или это высокая стена? Стена, на которую нужно карабкаться либо снести ее одним мощным ударом ноги?
– На этом мы закончили, не так ли? – спросила Джульетта. – Делай с тем, что мы узнали, что хочешь. Я уверена, что теперь, когда ты знаешь, что между Чжаном Гутао и Ларкспуром есть связь, тебе будет над чем работать.
Она свернула налево, рассчитывая срезать путь и попасть на соседнюю улицу, пройдя через двор. Трава во дворе доходила ей до лодыжек и словно шептала: пройди здесь, по мне.
И она шла, пока Рома не остановил ее, сжав ее плечо.
Она с силой шлепнула по его руке.
– Ты должен перестать вести себя так.
– Мы еще не закончили, – сказал он.
– Закончили. На этом все.
Ближайший дом отбрасывал глубокую тень, Рома и Джульетта стояли ровно на линии разграничения: с одной стороны был сумрак, а с другой – свет.
Рома смерил ее взглядом.
– Ты все еще считаешь, что это какая-то хитрая затея коммунистов, да? – вдруг спросил он, понизив голос, как будто до него только что дошло, что, находясь на улице, им необходимо говорить как можно тише. В ярком утреннем свете было нелегко помнить о том, что их окружает опасность. Но достаточно одного неверного шага – достаточно не тому человеку посмотреть в окно и увидеть их вместе, – и у них обоих будут большие проблемы.
– Рома, – холодно сказала Джульетта, – мы закончили наше сотрудничество…
– Нет, не закончили, – стоял на своем Рома. – Одна ты не справишься с расследованием этого дела. Я могу сказать, что ты собираешься сделать, просто посмотрев на тебя. Ты воображаешь, будто тебе достаточно просто-напросто проникнуть в коммунистические круги с помощью ресурсов Алых.
Джульетта сделала шаг в его сторону, щурясь от слепящего солнца, отражающегося в оконном стекле.
– Ты ничего не понимаешь, – процедила она сквозь зубы.
– Я понимаю достаточно, чтобы видеть, что в этой истории с Ларкспуром есть закономерность. Очнись, Джульетта! Ты не обращаешь внимания на эту зацепку просто потому, что тебе хочется прекратить наше сотрудничество и начать расследование в отношении других коммунистов. Но это ничего не даст. Ты находишься на неверном пути, и сама это знаешь.
Его слова словно били ее наотмашь. Она с трудом могла дышать, не говоря уже о том, чтобы продолжать этот разговор, произнося слова сердитым сценическим шепотом. Как же она его ненавидит. Как ужасно, что он прав, что он вызывает у нее такую реакцию. И еще более ужасно то, что ей приходится его ненавидеть, поскольку иначе эта ненависть обрушится на нее саму, и ей останется ненавидеть только собственное безволие.
– Ты не можешь этого делать, – сказала она, и в голосе ее прозвучала не злость, а печаль. – Ты не должен этого делать.
Если она подастся вперед, то сможет подсчитать частички цветочной пыльцы у него на носу. Здесь слишком странная, пьянящая и пасторальная атмосфера. Чем дольше они стояли здесь – у этих жемчужно-белых стен, среди этой колышущейся травы, – тем более она уподоблялась змее, готовой сбросить целый слой своей кожи. Почему она не может заставить себя измениться – почему все непременно должно кончаться вот так?
Рома моргнул, и его шепот стал мягче.
– Делать что?
Видеть меня.
Джульетта отвернулась и обхватила себя руками.
– На что ты намекаешь? – спросила она вместо ответа. – Почему тебя так интересует этот Ларкспур?