Расположение в домах и деревьях - читать онлайн книгу. Автор: Аркадий Драгомощенко cтр.№ 48

читать книги онлайн бесплатно
 
 

Онлайн книга - Расположение в домах и деревьях | Автор книги - Аркадий Драгомощенко

Cтраница 48
читать онлайн книги бесплатно

Подсыхает сырость на стене, день ото дня отступает к фундаменту, на выпуклых изломах которого оцепенели мраморными спинами улитки.

Сверкнули серьги в оттянутых морщинистых мочках ушей, подходит она к земле, где вскопано. – Сахара что ни есть была… – говорит. – Сколько смиття я вывезла! Один Бог знает, я и дед. Ноги лопались. – Говорит, поднимая юбку, открывая изуродованные ревматизмом щиколотки.


Я сверху вижу. Я голым лежу на крыше дома. Поднимаю глаза – единственная забава – и вижу, как в пропылённых по-летнему листьях клейко стоит синее небо. Воробьи кружат, плещутся в листьях, клюют вишни, а вишни ещё горьковаты, не тёмные. Я лежу долго, меня родила не мать, а утренняя крыша, и в последующем своём рождении стану я крышей, буду ощущать стропила, буду слушать, как покрываются они золотой россыпью праха, как из праха подниматься будут, ветвясь, пугливые чердачные тайны, как…

Лежу с самого утра. В низине сада ещё полосами висел туман, а она принялась выкапывать куст шиповника, не оживший этой весной, ржавчиной укоряющей стоявший среди сладострастной сирени за колодцем, принялась тащить его, подкапывать, рубить тупой лопатой корневище и кашлять. Потом делала что-то другое, потом вскопала землю под окнами на том месте, где в прошлом году рос белый табак, не дававший по ночам покоя деду – духа его не мог выносить. Долго лежу я на крыше. Воробьи брызгают, взрываются переполохами, молниеносным бегством – руку лениво тяну к вишне, не дотянуться.

Несколько путей ведут сюда. Один – по стволу расщеплённой черешни, другой – по водосточной трубе с противоположенной стороны, по стене, пересекая вязкие извивы дикого винограда, от которого рот сводит и горечью, и изумлением пред диким норовом природы. Я лежу и не думаю, ухожу по веткам, по крыше, в небо упираясь глазами – и небо обычно, и крыша как всегда, и ветки обыкновенны… какдавно они воттак: обычны, обыкновенны, как всегда… но случается, будто впервые уставишься на муравья, ползущего с непосильной песчинкой, невозмутимого, как князь под бременем изгнания, посмотришь на суховатые плети винограда, захлестнувшие крышу у желобов, на островки пожелтевшей извести, уставишься – и замрёшь надолго.


Тут, наверху, я люблю вспоминать об уроках. Миссисипи впадает в Индийский океан. Миллионы чёрных мусульман провожают огненными взорами белых китов. И тогда-то Горький создал энциклопедию русской жизни, после чего унёс в могилу свою светлую тайну, недоступную никому, разве только мне, в моём будущем рождении, когда стану я крышей и реки чердака вольются в меня, словно в океан. В школе ещё уроки. До каникул рукой подать. А мне приятно не подавать рукой, а лежать здесь, где не бывает никаких каникул, лежать, слушая, как ветер ползёт к пальцам ног, притворяясь муравьём, – трогать руками нос, выдыхать и вдыхать нагретое небо.

Это я помню как сейчас – мне приятно было лежать, нахально не обращая внимания на разверстые в паническом ужасе окна двухэтажного дома, выросшего, подобно дурному сну, за зиму по соседству. О, жирные жёны работников средней руки, увешанные самоварным золотом, о, визгливые жёны рабочих, исходящие злобой при виде своих соседей, о, дочери рабочих, служащих, оставшиеся дома неведомо зачем, о, двухэтажный урод – коттедж, созданный для утоления мутной похоти обладания, разрывающей грудь каждого из обитателей!

Я мстил тебе своей ленью, я издевался над твоими дочерями, остро выглядывавшими из-за жирных матерей, из-за дурацких портьер, я видел, как хищным блеском пробегает по зрачкам твоих матрон не такая уж и запретная мысль – близок локоток, да не укусить! – когда я праздно, попирая все законы, переворачивался медленно со спины на живот, с живота на спину, а то и вскакивал во весь рост, распугивая воробьёв, срывая гроздь аспидно-чёрной черешни.

И снова пластом рухнуть на крышу, лечь, умереть два-три раза, встречаясь иными глазами со слюдяным наваждением стрекозы, падающей томяще-долго-высоко – забралась, косо метнулась, за веками рдеющие, до боли раскалённые по краям листья беспечно меркнут.

46

Но что-то во всей этой восхитительной картине меня не удовлетворяет. Немудрено – прошло-то сколько…

Сначала! Конечно, сначала. Начнём ещё раз, погрузимся отважно, нырнём туда, где тень приветную я встречу. Нет, в самом деле, что же это такое! Почему не обратить взор вспять и не возвратиться во времена, когда… когда… Что когда? Не волнуйся, начни ещё раз, ты сказал: посмотреть назад и увидеть… Что ты увидишь? Выпей вина, так… это вода, вино – в другом стакане… ну? Не заставляй себя ждать, ну, что ты видишь? Что это там? Хорошо, не надо. А левее? Не упрямься, не думай, что ты какой-то особенный, у всех всё было… Что? Погромче, пожалуйста.

Машем, машем руками… размахиваем до одури, забывая друг друга. Уподобим руки знамёнам герцога Кентерберийского, властелина дождя, повелителя лени. Гадкого пьяницы-старикашки, моего старинного друга, покровителя бездельников и лгунов!

А куда лезешь, бездомный? Чего вздумал!


Веками могу ворошить я время, как сухую траву в ночном поле, и не находить своей родины. Впрочем, кто-то обмолвился, что созвездие Водолея тогда… несколько звёзд… три-четыре гнилых яблока в доме Луны – трепетнейшей сестры земли, которая всё тяжелей, всё светлей на срезах, – пусто в небесах, и в земле спят её обитатели. На конце ветвей собирается влага, сонно покачивается, разрастаясь причудливыми студенистыми плодами.

Три-четыре звезды бегут рядом в стеклянных ветвях. Земля и небо, день и ночь, свет и тьма – божественный лабрис воздаяния занесён над затылком.


– Великолепие и слава! Счастье хохочущим над гробами. А что то царствие небесное? А что то второе пришествие? А что то воскресение мёртвых? Ничего того несть. Умер кто – ин по те места и был.

– Прочь! Да уберите кто-нибудь пьяницу! Ничего не видно! Пьяницу, старика уберите! Позор какой… – из толпы, разбегаясь в стороны, – посторонитесь! Вы что, угорели? Пройдите в стороны. Чего язык распустил! Будто в первый раз на похоронах. Гроба что ли не видел! Экое диво! Нашёл, чем удивить – гробом. Вот я тебе по твоей поганой морде сейчас съезжу и удивишься тогда у меня, как маленький. Стойте! Дамочка, кого хоронют? Не вашего. Ваш – там, за дантистом будет. Заколотили уже… Сейчас, говорят, на застёжках делают: чик-чик и норма, покойникв гробе, и то – как начнут колотить, думаешь: в гробу и то покоя не дадут. Гвозди – гвоздями, я вам скажу, но минута чувствовалась какая! Вам бы из пушки палить – тогда бы ещё не такое почувствовали, да уберите старика. Чей он? Прочь, скотина!

– Отойдите, отойдите… – раздались озабоченные голоса. – Не пихайтесь, пожалуйста, как можно! здесь же дети… вы что!.. – кто-то зло, а за ним родственный как бы голос в тоске, хохотом нехорошим исходя:

– Ух, не могу! Ух, мамочки, не могу… Ох! Ба… ох, не могу! – барабан круглый! Ух-хо-хо-хо!

– Всё. Идёт! Цыц, барабан!

– Вот она… прошептал кто-то с завистью. – Смотрите, вот она! – Возгласы восхищения, изумления прокатились по толпе.

– Выглядит – пальчики оближешь!

Вернуться к просмотру книги Перейти к Оглавлению