Да, странно прозвучало выступление старика, очень странно! О чем он себе думал? Как можно вот так встать и обрушить на молодые головы эту пугающую теорию о еврейском народе?
— Лехаим! За хорошую жизнь и за мир! Счастья молодым!
Гости выпивают по первому стаканчику, и в комнате поднимается веселый гул. Каждый делает что хочет. Песя и Нехама суетятся вокруг столов, нет у них ни минуты передышки. Но вот где-то зарождается и быстро набирает силу песня:
Ну-ка, сядем вместе, вместе, как один,
Ну-ка, вместе встретим, встретим жениха…
Женщины быстро собирают со столов первую смену блюд — настало время фаршированной рыбы. Быстро пустеют бутылки, их тут же сменяют новые. Старики не отстают от молодых — Боже упаси! Пьют все, кроме Шапиро, которому нельзя брать в рот вина из-за хворобы. Никто пока не опьянел, но гул голосов становится все громче. Маленькая Тамара покатывается со смеху. Что случилось? Ага, этим проказникам тоже разрешено выпить по глотку сладкого. Теперь они будут хохотать и вовсе без причины — хоть просто палец им покажи…
Нет, дети не собираются смеяться, сидя на месте, — вот они уже выскочили из-за стола, разбежались во все стороны. Вениамин ухаживает за Бертой Абрамовной, время от времени наполняя ее рюмку, исполняет долг кавалера.
— За мир и за здоровье, Берта Абрамовна! Давайте выпьем еще по глоточку… лехаим!
Она отказывается — и выпивает «глоточек». Арон-габай тоже присоединяется к ним. В комнате шум, кутерьма, сумерки, и сквозь эти сумерки вдруг доносится рев родителя невесты, Залмана Шотланда:
Объял меня страх и трепет,
Иду я, иду и падаю,
Горечь горькая во мне горчит…
Грому подобен этот бас и фальшив невыносимо! Берта Абрамовна, обладательница тонкого музыкального слуха, затыкает уши.
— Ой, Берта Абрамовна, да продлятся ваши дни, давайте еще по глоточку! За долгую жизнь!
Все трое пьют до дна. Гремят раскаты фальшивого грома, гремят, покрывая неразборчивый гул застолья:
Иду я, иду и падаю,
Горечь во мне горчит…
Сейчас уже кажется Вениамину, что гости выпили более чем достаточно. Но скорее это он сам хватил лишку. Песя и Нехама ставят на стол огромные блюда с фаршированной рыбой; Голда Гинцбург помогает. Огромные блюда, и на каждом целые косяки ароматной, хорошо поперченной рыбы. Вдруг поднимается со своего места жених — со своего почетного места во главе застолья. Он подходит к Песе, обнимает ее и подносит матери стакан вина.
— Мама! — говорит Соломон. — Выпей со мной, мама! Лехаим!
Лицо Песи краснеет, улыбка гордости и счастья освещает его.
— Лехаим, сынок! Счастья тебе…
Она отхлебывает из стакана и возвращается к своей работе, к блюдам с фаршированной рыбой. Но Соломон, легкомысленный сын, не собирается отпускать ее так просто. Обняв мать за плечи, он медленно ведет ее вдоль стола. Вениамин тоже вскакивает на ноги и поднимает свой стакан:
— Лехаим, тетя Песя! За хорошую жизнь и за мир!
Комната все больше и больше погружается в туман — туман шума, чада, суеты, винных паров, табачного дыма, вечерних сумерек. Берта Абрамовна начинает рассказывать Вениамину о своей жизни в Полтаве в начале века. Она родилась в благополучной семье: отец был одним из главных полтавских богачей. Еще в юности знала английский и немецкий, училась играть на фортепиано. А потом — чудны пути судьбы человеческой!.. — потом, лет тридцать пять тому назад, стала она посещать полтавский кружок молодых сионистов. Колокола Машиаха звенели тогда по всему миру, громом гремели трубы близкого спасения, избавления от многовековых страданий. И вот однажды вечером встретила она там Шапиро. Он приехал из Гадяча с отцом, приехал по делам, зашел на их сионистские посиделки, послушал и пропал. Увлек и его этот сильный поток. Время от времени он произносил речи о судьбе народа, о будущем. Чувствовалась в нем сила лидера, вождя, и даже короткие его выступления производили сильное впечатление.
Берта Абрамовна качает головой, вспоминая полтавские дни. Густеет туман в комнате и в голове Вениамина, лишь откуда-то издали доносится фальшивый рев цыганского льва:
Ой, беда мне, я влюбилась
В вора из Одессы…
Резник реб Довид еще не произнес своего традиционного тоста, но близится и эта минута. Вот он встает со стула.
Вы, босоногие ребятки, парни неграмотные — вы, наверно, думаете, что всему приходит конец? Но вот сейчас он, одноглазый резник, покажет вам, где раки зимуют! Ой вам, бездумные, легкомысленные, ой вам, ученые клоуны, невежественные в главном! Вы думаете, что захватили весь мир, что Владыка Вселенной, да благословится имя Его, свергнут с трона Своего, а вместо Него воссели невежды и еретики? Чепуха и ерунда! Слушайте, что говорит вам он, старый резник: есть еще у нас Бог на небесах!
Реб Довид обводит комнату победным взглядом слепых глаз. Он исполнил свой долг, он высказал все, что надо было сказать, он бросил горькую правду в лицо этим босоногим невеждам, этим глупым неучам. Он унизил их, смешал с землей, и никто из них даже не пикнул, чтобы возразить!
Что ж, наверное, и в самом деле этот старик из породы великих воинов.
— Лехаим, реб Довид! — негромко говорит Берман и всовывает стакан в стариковскую руку.
Круглощекая Голда улыбается материнской улыбкой, улыбается всем, во все стороны одновременно. Как приятна эта девушка! Зато Шотланд не обращает внимания на уговоры соседей:
Ой, беда мне, я влюбилась
В вора из Одессы…
А в ответ ему каждый — и стар и млад — заводит свой собственный мотив. Ехезкель Левитин запевает русскую песню, ему подпевают. На Раису Исааковну вдруг нападает тоска — тоска матери, отдающей в чужие руки своего птенца, и она принимается плакать, обвив руками свою драгоценную Фирочку. А габай Арон разражается хасидским напевом, печальным и в то же время заводным. Постепенно эта песня подчиняет себе гостей, и вот уже поют ее все — от мала до велика. Вот уже стали притопывать в такт ноги — сначала под столами, а потом и на середине комнаты. Все вскакивают с мест — все, кроме больного Шапиро, — и кипящий хасидский круг сотрясает основы земли.
Был в тот вечер среди пляшущих и наш Вениамин. Немало лет минуло с тех пор, но и поныне помнит он свадьбу своего друга и брата Соломона. Помнит ту хасидскую пляску и те танцы, что были после, помнит теплую летнюю ночь, которая заглядывала к ним в окна снаружи. Помнит Шапиро, в одиночестве сидевшего у стола, помнит его старое, озабоченное, морщинистое лицо.
Глава 11
Нежданно-негаданно налетели на семейство Шотландов воспоминания. Все же тут, в Гадяче, прошло детство обеих дочерей. Мягким светом, грустью веяло теперь из каждого сада, от каждого забора, даже от пыли на дороге — во всем теперь видели сестры знаки и приметы.