Декоратор. Книга вещности - читать онлайн книгу. Автор: Тургрим Эгген

читать книги онлайн бесплатно
 
 

Онлайн книга - Декоратор. Книга вещности | Автор книги - Тургрим Эгген

Cтраница 1
читать онлайн книги бесплатно

Декоратор. Книга вещности

Декоратор. Книга вещности

Если пустая квартира некрасива, то декоратор тут бессилен. Но даже идеальная квартира никогда не бывает так хороша, как на стадии голых стен.

Можете назвать это аксиомой Люнде.

И многие, уверяю вас, многие под ней подпишутся, ибо сия аксиома — не бред зашоренного минималиста. Напротив — вечная истина. Возьмём хотя бы римский Пантеон. По сути, что он такое? Пустое пространство. Теперь ответьте мне, что именно восхищает вас: декор храма (читай — скамьи и саркофаги) или пропорции здания и спартанская простота барельефов? Правильно, структурированная пустота. Она — вместилище души, её колыбель и университеты. Всё элементарно: больше простора — больше души.

Как вышло, что мы забыли эту аксиому? Объясню. Лет двести тому назад люди усомнились в существовании Бога и души. Тогда-то и забродило это поветрие — забивать хламом каждый свободный миллиметр, чтоб не мозолила глаза своей недоделанностью, не напоминала о душе, о суете нашей пустота. Будь она неладна. Чуть заголится угол, глаза уже видят вертикаль «рай—ад», а нам крайности ни к чему. Взгляните на интерьеры девятнадцатого века, хотя бы в музее Ибсена, это же овеществлённый страх. Horror vacui. Тридцать сантиметров пустого места на стене? Ужас, ужас и ещё раз ужас.

Но наш объект — красивая комната. Я сижу в центре её на картонной коробке и гляжу по сторонам. Помещение размером шесть на девять метров, плюс-минус десять сантиметров. Потолки ровнёхонько три. Идеальное соотношение. Стены побелены краской на латексной основе, в шесть слоёв. Паркет классический — крытый масляным лаком дуб, отслуживший два десятка лет весьма приличной публике (никаких вмятин, царапин, следов от сигарет и прочих гадостей). На потолке лепнина; я не большой поклонник этих штукатурных изысков, но сбивать её у меня рука не поднялась; розетка среднего калибра в несколько аккуратных лепестков. Теперь всё это выкрашено, на один тон серее стен. Плинтусы новые, тоже дубовые, чуть светлее пола. Пустые пока штепсели из хромированного алюминия. От белых пластмассовых, да ещё с позолотой, у меня изжога.

Свет падает с юга и запада, ибо наш объект — угловая комната. С нишей в срединной части, оформленной эркером на южную сторону. На этот эркер я и запал, мне кажется, с первого взгляда, как ни смешно это звучит. Что-то в нём есть, романтичная асимметрия, некая эстетика места и времени, неуловимый шарм. Поначалу я хотел вписать в эркер столешницу-птишку, чтобы можно было, работая, отдыхать взглядом на уличной суете, но потом передумал. Эркеров лучше не касаться. Максимум — пристилить нишу артефактом. Четыре больших окна — три на юг и одно на запад — гарантируют красивый ровный свет, правда, сейчас неподходящее время года. Ещё трёх нет, а уже смеркается. Незрелые хлопья снега беззвучно бьются о стекло. В описанной комнате сижу я, прикидывая, а не пора ли мне встать и пойти потаскать вещи.

— Сигбьёрн? — окликает Катрине, появляясь в комнате с коробкой в руках. — Вот ты где!

— Много там ещё осталось? — спрашиваю я.

— Не очень. Три-четыре короба. Но я что-то проголодалась. Давай пиццу закажем.

— Можно, только телефон надо найти, — говорю я и скрываюсь в прихожей (удачный здесь всё-таки цвет), потом спускаюсь по лестнице на улицу и лезу в машину за коробкой.

Второй этаж. Моя давняя любовь. Первый — тёмный, низкий, приходится занавешивать окна, так что делается ещё темнее. Третий — туда-сюда, может, наверно, сойти на крайний случай, но у меня такое чувство, что очарование классического четырёхэтажного доходного дома 1900-х пропадает, стоит промахнуться с этажом. Ну а четвёртый понятно — для маргиналов: студенты, писатели, богема, так сказать. Я, кстати, осведомлён, что они из дома напротив могут смотреть к нам в окна, сверху вниз, ну и пусть. Ещё не хватало от них таиться.

В коробке — кухонные причиндалы. Я затаскиваю её на кухню, борясь с искушением войти задом наперёд, чтоб глаза мои не видели кухни прежних хозяев. За которую я же отстегнул им вполне определённую сумму.

Катрине курит, пристроившись за чумазым, заляпанным кухонным столом. Ещё и мобильник туда положила. Рабочие держали на столе кисти и банки с краской. Стулья возьмут не на всякую помойку, даже не будь они так изгвазданы. Хорошо, один предусмотрительный человек застелил сиденья серебристой бумагой. Я, конечно, кто ж ещё.

— Уже? — спрашиваю я.

— Так захотелось, прости, — оправдывается она и улыбается заискивающе.

— Я надеялся, в этой квартире мы коптить не будем.

— Я думала, на кухне пока можно.

Катрине потянулась через едва устоявший старый стол и распахнула окно. Оно выходит на задний двор и вделано в скошенный северо-восточный угол красивой в принципе квадратной комнаты. Да, у этой кухни безусловный потенциал. Спору нет, покурить изредка в помещении, где и так жарят да парят, — не велик грех. Но с Катрине очень трудно устанавливать границы. Сегодня кухня, а что завтра? Столовая? Спальня? Мой кабинет, когда я не вижу? А потом размякший окурок в мыльнице в ванной?

Ладно, сегодня счастливый день, и я со своей стороны не стану портить его ссорой. В такие дни людям свойственно переоценивать свою жизнь, заодно придирчиво всматриваясь в ту, что освещает их жизненный путь. Что ж, позвольте представить вам мою Катрине.

Боюсь, я не в силах ответить на ваш первый, сам собой напрашивающийся вопрос: красива ли она? Если понимать под этим миловидность, то — нет. Хотя мне не нравится это затасканное бессмысленное слово. Щенки все сплошь милашки, не говоря уж о котятах. А как неизменно милы миниатюрные японские фарфоровые чашки! Сильная мужественная натура Катрине не укладывается в каноны так востребованной сегодня гламурности, например, у неё асимметричное лицо. Нос хорошо бы несколько удлинить и придать ему объём, рот чуть маловат, в худосочном длинномерном туловище недостаёт помимо сдобности матроны ещё и элементарной сексапильности, да и формы — не на обложку. Но что в Катрине есть, так это элегантность. Можно даже сказать, скульптурность. А это большая редкость и не так легко приедается.

На первый взгляд её фигурка кажется пацански плоской, но стоит Катрине шевельнуться, как впечатление меняется полностью. Отточенные, расчётливые, но без назойливой пафосности движения выдают трудное балетное детство. Я обожаю сидеть и смотреть на неё, пока она убирает со стола, например, и я получаю от этого наслаждение. Она особенно хороша, когда не знает, что за ней наблюдают; тогда она движется как в танце, подчиняя шаги некоему звучащему у неё в голове ритму. Но стоит ей поймать на себе взгляд, она тушуется. Или краснеет, или вскидывается на меня: «Занялся бы лучше хоть чем-нибудь!» Хотя на самом деле это наши с ней сексуальные игры. Женщина выставляет себя мне на обозрение, я даю волю глазам. Катрине утверждает, что никогда не встречала человека, который мог бы так же долго, как я, что-то разглядывать, да ещё всухую, без сигареты. При этом она, очевидно, проговаривается, что до меня никому не приходило в голову любоваться ею так подолгу. Ей внимание льстит; во всяком случае, с тех пор, как мы вместе, она стала строже следить, какое производит впечатление, и тщательнее одеваться, даже если мы одни. Обычно-то всё наоборот. Стоит женщине перешагнуть порог дома, как её прямо тянет напялить на себя что-нибудь несусветное, «удобное», как они говорят.

Вернуться к просмотру книги Перейти к Оглавлению Перейти к Примечанию