Он замолчал. Хантер сидел неподвижно, внимательно изучая его
глазами и, очевидно, обдумывая услышанное. Потом он отхлебнул горячей настойки
и проговорил медленно и тихо: — Это угроза всему, Сухой. Всему этому
загаженному метро, а не только вашей станции. Сухой молчал, словно борясь с
собой и не желая отвечать, но тут его словно прорвало: — Всему метро, говоришь?
Да нет, не только метро… Всему нашему прогрессивному человечеству, которое
доигралось-таки с прогрессом. Пора платить! Борьба видов, Охотник. Борьба
видов. И эти черные — не нечисть, Охотник, и никакие это не упыри. Это — хомо
новус. Следующая ступень эволюции. Лучше нас приспособленная к окружающей
среде. Будущее за ними, Охотник! Может, сапиенсы еще и погниют пару десятков,
да даже и с полсотни лет в этих чертовых норах, которые они сами для себя
нарыли, еще когда их было слишком много, и все одновременно не умещались
сверху, так что тех, кто победнее, приходилось днем запихивать под землю…
Станем бледными, чахлыми, как уэллсовские морлоки — помнишь, из «Машины
Времени», в будущем, жили у них под землей такие твари? Тоже когда-то были
сапиенсами… Да, мы оптимистичны, мы не хотим подыхать! Мы будем на собственном
дерьме растить грибочки, и свиньи станут новым лучшим другом человека, так
сказать, партнером по выживанию… Мы с аппетитным хрустом будем жрать
мультивитамины, тоннами заготовленные заботливыми предками на случай, если
жизнь однажды покажется слишком светлой и захочется почувствовать себя немного
хуже… Мы будем робко выползать наверх, чтобы поспешно схватить еще одну
канистру бензина, еще немного чьего-то тряпья, а если сильно повезет — еще
горсть патронов, и скорее бежать назад, в свои душные подземелья, воровато
оглядываясь по сторонам, не заметил ли кто, потому что там, наверху, мы уже не у
себя дома. Мир больше не принадлежит нам, Охотник… Мир больше не принадлежит
нам.
Сухой замолчал, глядя, как медленно поднимается от чашки с
чаем и тает в сумраке палатки пар. Хантер ничего не отвечал, и Артем вдруг
подумал, что никогда он еще не слышал такого от своего отчима… Ничего не
осталось от его обычной уверенности в том, что все обязательно будет хорошо, от
его «Не дрейфь, прорвемся!», от его ободряющего подмигивания… Или это всегда
было только показное?
— Молчишь, Охотник? Молчишь… Давай, ну давай же, спорь!
Спорь, Охотник! Где твои доводы? Где этот твой оптимизм? В последний раз, когда
мы с тобой разговаривали, ты мне еще утверждал, что уровень радиации спадет, и
люди еще вернутся на поверхность. Эх, Охотник… «Встанет солнце над лесом, только
не для меня…», — издевательски пропел Сухой. — Мы зубами вцепимся в жизнь, мы
будем держаться за нее изо всех сил, потому что чтобы там философы ни говорили,
и что бы ни твердили сектанты, а вдруг там — ничего нет? Не хочется верить, не
хочется, но где-то в глубине ты знаешь, что это так и есть… А ведь нам нравится
это дело, Охотник, не правда ли? Мы с тобой очень любим жить! Мы с тобой будем
ползать по вонючим подземельям, спать в обнимку с крысами… Но мы выживем! Да?
Проснись, Охотник! Никто не напишет про тебя книжку «Повесть о настоящем
Человеке», никто не воспоет твою волю к жизни, твой гипертрофированный инстинкт
самосохранения… Сколько ты продержишься на грибах, мультивитаминах и свинине?
Сдавайся, сапиенс! Ты больше не царь природы! Тебя свергли! Природа больше не
хочет тебя… О нет, ты не должен подохнуть сразу же, никто не настаивает…
Поползай еще в агонии, захлебываясь в своих испражнениях… Но знай, сапиенс: ты
отжил свое! Эволюция, законы которой ты постиг, уже совершила свой новый виток,
и ты больше не последняя ступень, не венец творенья… Ты — динозавр. Надо
уступить место новым, более совершенным видам. Не надо быть эгоистом. Игра
окончена и надо дать поиграть другим. Твое время прошло. Ты — вымер. И пусть
грядущие цивилизации ломают свои головы над тем, отчего же вымерли сапиенсы…
Хотя это вряд ли кого-нибудь заинтересует…
Хантер, во время последнего монолога внимательно изучавший
свои ногти, поднял наконец на Сухого глаза и тяжело произнес:
— Да, Чингачгук, сильно ты сдал с тех пор, как я тебя в
последний раз видел. Ведь я помню, что и ты говорил мне, что если сохраним
культуру, если не скиснем, по-русски говорить если не разучимся, если детей
своих читать и писать научим, то ничего, то может и под землей протянем… Ты мне
говорил это, или не ты, Чингачгук? Ты… И вот — сдавайся, сапиенс… Что же ты?
— Понял я кое-что, Охотник. Понял то, что ты еще, может,
поймешь, а может, и не поймешь никогда. Понял я, что мы — динозавры, и доживаем
последние свои дни… Пусть и займет это десять, пусть даже сто лет, но все
равно…
— Сопротивление бесполезно, Чингачгук? Сопротивление
бесполезно, да? — недобрым голосом протянул Хантер.
Сухой молчал, опустив глаза. Очевидно, многого стоило ему,
никогда не признававшемуся в своей слабости никому, сколько Артем себя помнил,
сказать такое, сказать такое старому товарищу, да еще при Артеме. Больно ему
было выбросить белый флаг…
— А вот нет! Не дождешься! — медленно и отчетливо выговорил
Хантер, поднимаясь во весь рост.
— И они не дождутся! Новые виды, говоришь? Эволюция?
Неотвратимое вымирание? Дерьмо? Свиньи? Витамины? Я не через такое прошел. Я
этого не боюсь. Понял? Я руки вверх не подниму. Инстикт самосохранения? Назови
это так. Назови это как хочешь! Да, я и зубами за жизнь цепляться буду. Я имел
твою эволюцию. Пусть другие виды подождут в общей очереди. Я не скотина,
которую ведут на убой. Выкини белый флаг, Чингачгук, и иди к этим своим более
совершенным и более приспособленным, уступи им свое место в истории. Но не смей
тянуть меня с собой. Если ты чувствуешь, что ты отвоевался, дезертируй, и я не
осужу тебя. Но не пытайся меня напугать. Не пытайся тащить меня за собой на
скотобойню. Зачем ты читаешь мне проповеди? Если ты не будешь один, если ты
сдашься в коллективе, тебе не будет так одиноко? Или противник обещает миску
горячей каши за каждого приведенного в плен? Моя борьба безнадежна? Говоришь,
мы на краю пропасти? Я плюю в твою пропасть. Если ты думаешь, что твое место —
на дне, набери побольше воздуха и — вперед. А мне с тобой не по пути. И если
Человек Разумный, рафинированный и цивилизованный сапиенс выбирает капитуляцию,
то я откажусь от этого почетного титула и стану лучше зверем, и буду, как
зверь, с безмозглым упорством цепляться за жизнь, и грызть глотки другим, чтобы
выжить. И я выживу. Понял?! Выживу!
Он сел обратно и тихим голосом попросил у Артема плеснуть
ему еще немного чая. Сухой встал сам и пошел доливать и греть чайник, мрачный и
молчаливый. Артем остался в палатке наедине с Хантером. Последние его слова,
это его звенящее презрение, его злая уверенность, что он выживет, зажгли
Артема. Он долго не решался заговорить первым. И тогда Хантер обратился к нему
сам: