– Устал я от встрясок, – сказал Спартак. – Хочется
покоя. Лежать хочется и не двигаться. Устал.
– Вот именно! – вдруг резко произнес Рожков,
вставая. – Устал. Только усталость разная бывает. Когда наломаешься на
лесосеке и еле ноги волочишь – это одна усталость. А есть усталость совсем
другого рода – от всего. С первой человек спит без просыпу до утра, а с другой
усталости просовывает голову в петлю...
– Ну уж в петлю я голову не просуну. Не дождетесь.
– Петля – это фигурально... Вместо петли может быть что
угодно... Ледяная вода, например... Я вот все думал, какого рожна вы полезли на
эту баржу. Ведь никто вас автоматами в воду не гнал... Сперва я было подумал,
что вы метите в больничку. Это до боли знакомый мне типаж. Все правдами и
неправдами попадают сюда и пытаются изо всех сил задержаться подольше. Вот тут
недавно одного похоронили. Смазывал нитку в кале и пропускал ее через
послеоперационный шов, чтоб тот, понимаешь, подольше не заживал. Естественно,
заработал заражение, и как следствие летальный исход. Эхе-хе, чего только не делают.
Бывало, кстати, и угрожали нашему брату, и мне в том числе. И не только на
словах. Заточку приставляли, битым стеклом перед глазами водили, на груди до
сих пор шрам от скальпеля – постарался один придурок, которого я до того
прооперировал. Мол, это тебе задаток, лепила, не оставишь на два месяца на
койке – всего на куски порежу. А вы поди наслушались в бараках красивых сказок
про блатные законы, вроде того, что поднимать руку на «красный крест» – для
блатного западло.
– Я много чего наслушался, – сказал Спартак. – Но
верить всему подряд давно уже отвык. Еще до того, как загремел в бараки.
Рожков залпом допил свой вконец остывший чай. По-крестьянски
утер губы ладонью. «Эх, – подумал Спартак, – наивный ты человек.
Именно что автоматами и загоняли...»
– Ну ладно бы у вас имелся расчет: простудиться, лечь в
больничку, подхарчиться. Но вы ж умный человек и не могли не понимать, что
точно тут ничего не рассчитаешь, что запросто можно сыграть в деревянный ящик.
Тогда что вами двигало? «Безумству храбрых поем мы песню»? Так, кажется,
выразился буревестник революции. Ну, выразиться так Горькому было нетрудно.
Ему, наконец, и платили за то, чтобы он правильным образом выражался. А я вот,
хоть и не имею чести быть пролетарским поэтом, скажу вам другое – жертвовать собой
противоестественно для человека как биологического существа, каким человек по
сути своей и является. Инстинкт самосохранения – он, знаете ли, посильнее
всех прочих будет. Иначе род людской и вымереть мог запросто.
– А как же Гастелло?
– Каждый отдельный случай, если скрупулезно докапываться до
сути, имеет свою подоплеку. Были штрафники, которым приставляли дуло к затылку,
не пойдешь – расстреляют на месте, и куда тут денешься! Или когда самолет
падает, охваченный огнем, может, еще есть возможность выпрыгнуть с парашютом,
но ты сам прошит пулеметной очередью, шансов выжить никаких. Уж лучше разом
покончить со всем, прихватив с собой на тот свет побольше врагов. А есть еще
такие, между прочим, которые неистово верят в загробную жизнь, и эта вера
подавляет инстинкт.
– Когда рота без какого бы то ни было принуждения под
шквальным огнем поднимается в атаку и прет на пули, а каждый боец понимает, что
шансов почти нет, – это как вписывается в вашу теорию?
– «Почти никаких шансов» означает, что они все-таки есть.
Пусть и мизерные. И каждый все-таки надеется, что чаша сия его минует.
– Ладно, – Спартаку было что возразить, но на споры его
сегодня не тянуло. – Так что вы там про меня надумали? Зачем же,
по-вашему, я полез на баржу, если не хотел загреметь на отдых в больничку?
– Как я уже сказал, самопожертвование противоестественно.
Однако, как во всем и всегда, имеется некий предел, граница. Если человек
переступает за нее, могучий инстинкт самосохранения слабеет...
– То есть, по-вашему, я переступил эту некую условную черту?
– Или вплотную к ней приблизились. Отчего да почему, что
именно в вас надломилось, вам виднее...
Вот уже третий день длились их разговоры.
Странное у них с дохтуром складывалось общение, если
вдуматься. Обычно у людей бывает так: начинают на «вы» и переходят, зачастую
незаметно и не сговариваясь, на «ты». Тут же все было строго наоборот: сперва
«тыкали», потом перешли на «вы». Да и разговаривали они каким-то уж слишком
правильным языком, неосознанно избегая лагерных словечек. Спартак понимал это
так: обоюдное и неосознанное стремление отгородиться от барачной жизни. Она,
эта жизнь, никуда не денется, в нее еще успеешь вернуться. А так хоть создать
видимость иного.
И еще Спартака не отпускало ощущение, что Рожков чего-то
недоговаривает. Или что-то хочет сказать, но сдерживает себя. Собственно, это
странное ощущение возникло с самого первого их разговора, затянувшегося на
полночи. В общем-то, дело обычное – встретились земляки. Поговорить, кто где
жил, куда ходил, что сделала с городом война, может быть, обнаружатся общие
знакомые. Вдобавок оба не чужды некоторой образованности, как говорится,
социально близкие. К тому же оба хоть и разного возраста, но много уже
повидавшие. В общем, не было ничего удивительного в том, что первый разговор
затянулся надолго.
Однако уже в первый вечер за обыкновенным разговором Спартак
с некоего момента стал чутьем угадывать какую-то недоговоренность. Словно
доктор что-то хочет сказать, но не решается, а ходит вокруг да около. И во
время других бесед это ощущение у Спартака не пропало, а скорее наоборот –
усилилось. Что там было у доктора на уме, Спартак сказать бы не решился. Всякое
может быть... А может, и чудится на пустом месте. Но раз появившееся ощущение
не пропадало. Отчасти поэтому Спартак жалел, что слишком много вчера рассказал
про себя такого, о чем обычно предпочитал молчать...
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула уборщица Петровна.
– Товарищ Рожков, больного Котляревского сама начальница
зовет к себе в кабинет.
Взгляд доктора прямо засветился торжеством, мол, «ну, что я
говорил!»
Говорить-то он говорил, однако Спартак надеялся, что
пронесет. Не пронесло.
Портить отношения с начальницей себе дороже, придется идти.
И как-то выпутываться...
Спартак вошел в кабинет начальницы, уже решив, как станет
держаться. Так, как от него и ждут, – уверенно, чуть нагло. А «выброситься
с парашютом» в подходящий момент не составит большого труда. Он, в конце
концов, нездоров, и потому не будет ничего странного, если после очередной
рюмки он ощутит страшную слабость во всем теле, у него закружится голова, и
ничего другого не останется, как транспортировать его обратно на больничную
койку. А в том, что засидка не обойдется без алкоголя, Спартак не сомневался.
Первое, что встретило Спартака за порогом, – аромат жареной
картошки. Такой простой, однако давно позабытый запах. «Вот так, – подумал
он, – за деликатес можно и продаться».