Цена нелюбви - читать онлайн книгу. Автор: Лайонел Шрайвер cтр.№ 8

читать книги онлайн бесплатно
 
 

Онлайн книга - Цена нелюбви | Автор книги - Лайонел Шрайвер

Cтраница 8
читать онлайн книги бесплатно

Однако мы оба не могли тягаться с той межрасовой, богемной парочкой. Мать Эйлин была шизофреничкой, отец — профессиональным шулером. Мать Белмонта, бывшая проститутка, до сих пор одевалась как Бетт Дэвис в фильме «Что случилось с беби Джейн?», а отец, не очень известный барабанщик, когда- то играл с Диззи Гиллеспи. Они рассказывали свои истории очень гладко, и я чувствовала, что делают они это не впервые, но я запивала крабов таким количеством шардоне, что хохотала до слез. Я как-то подумала, не перевести ли разговор на чудовищное решение, которое мы с тобой собирались принять, но Эйлин и Белмонт были старше нас по меньшей мере лет на десять, и я не знала, бездетны ли они по собственному выбору, а потому они могли воспринять мои слова как жестокую бестактность.

Они ушли только около четырех часов утра. И можешь не сомневаться, в тот раз я действительно отлично провела время. Это был один из тех редких вечеров, которые стоят того, чтобы пробежаться по рыбному рынку и нарезать кучу фруктов, и даже отчистить кухню, засыпанную мукой и липкими очистками манго. Может, после той вечеринки я казалась немного усталой и заторможенной от слишком большого количества алкоголя, оставившего после себя только слабость в ногах и отчаянные попытки сосредоточиться и не уронить винные бокалы. Но не поэтому я почувствовала печаль.

— Так тихо, — заметил ты, составляя тарелки. — Устала?

Я доела крабовую клешню, одиноко томившуюся в кастрюле.

— Должно быть, мы четыре, нет, пять часов болтали о наших родителях.

— Ну и что? Если ты чувствуешь вину за то, что обливала грязью свою мать, наложи на себя епитимью до 2025 года. Это одно из твоих любимых занятий.

— Я знаю. И это меня беспокоит.

— Она ведь тебя не слышала. И никто не думал, что, считая ее забавной, ты ее не жалеешь. Или что ты ее не любишь... По- своему.

— Но когда она умрет, мы не сможем... я не смогу продолжать в том же духе. Я не смогу язвить, не чувствуя себя предательницей.

— Тогда осуждай бедную женщину, пока можешь.

— Но нормально ли в таком возрасте говорить часами о наших родителях?

— А в чем проблема? Ты так смеялась, что вполне могла описаться.

— Когда они ушли, я представила себе, как мы вчетвером, восьмидесятилетние, обсыпанные старческими пятнами, рассказываем все те же истории. Может, с некоторым оттенком сожаления, поскольку родители уже умерли, но все равно продолжаем болтать о странностях мамочки и папочки. Жалкое зрелище, не правда ли?

— Ты бы предпочла страдать из-за Сальвадора.

— Не это...

— ...Или поболтать после ужина о культурных различиях: бельгийцы грубы, тайцы не одобряют публичных объятий, а немцы одержимы дерьмом.

В твоих насмешках звучало все больше горечи. Мои Добытые ценой больших усилий антропологические мелочи явно служили напоминанием о том, что я отправляюсь за приключениями за границу, пока ты рыщешь по закоулкам Нью-Джерси в поисках полуразрушенного гаража для рекламы "Блэк энд Декер". Я могла бы резко ответить, что сожалею, если мои рассказы путешествиях тебе скучны, но ты просто шутил, было поздно и мне не хотелось ругаться.

— Не глупи, — сказала я. — Я такая же, как все: я люблю поговорить о других людях. Не о народах. О людях, которых я знаю о близких мне людях... о людях, которые сводят меня с ума. Только я чувствую себя так, будто использую свою семью. Моего отца убили до моего рождения; брат и мама — жалкие остатки семьи. Если честно, Франклин, может, нам стоит завести ребенка хотя бы для того, чтобы говорить о чем-то другом.

Ты с лязгом бросил в раковину кастрюлю из-под шпината.

— А вот это — легкомыслие.

— Вовсе нет. Мы говорим о наших мыслях, о том, что касается нашей жизни. Я не уверена, хочу ли провести свою жизнь оглядываясь на поколение, чью родословную лично я помогаю прервать. Франклин, в отсутствии детей есть что-то нигилистическое. Как будто мы не верим в человечество в целом. Ведь если все последуют нашему примеру, человеческий род исчезнет через сотню лет.

— Ну да! — усмехнулся ты. — Никто не рожает детей ради сохранения рода человеческого.

— Может быть, не сознательно. Однако только с шестидесятых мы смогли решать это, не удалившись в женский монастырь. А после таких вечеров я вижу возвышенную справедливость в существовании взрослых детей, часами болтающих с друзьями обо мне.

Как же мы защищаем себя! Ибо подобная перспектива явно меня привлекала. «Какая мамочка красивая! А какая мамочка смелая! Господи, она одна летала во все те жуткие страны! Эти мимолетные видения моих детей, поздним вечером размышляющих обо мне, были пронизаны обожанием, явно отсутствующим в моей безжалостной критике собственной матери. Попробуем иначе: «Как мама претенциозна! Какой у нее длинный нос! А эти ее путеводители та-а-а-а-кие скучные!

Хуже того, убийственная точность сыновней или дочерней придирчивости облегчается доступностью, доверием, добровольными откровениями, а потому содержит двойное предательство.

Однако даже в ретроспективе это желание «говорить о чем-то другом» кажется вовсе не легкомысленным. Действительно, может, вначале меня влекли к беременности эти мелкие, воображаемые соблазны, похожие на предварительный просмотр кинофильма: я открываю парадную дверь мальчику, в которого моя дочь (признаю, я всегда представляла дочь) впервые влюбилась, я пытаюсь избавить его от неловкости добродушными шутками, а когда он уходит, критикую его бесконечно, игриво, безжалостно. Мое желание до утра обсуждать с Эйлин и Белмонтом молодежь, у которой впереди вся жизнь, которая создает новые истории и требует нового отношения, и узор этих историй не выцветает от пересказов, было вполне реальным, а не легкомысленным.

О, я никогда не думала, что скажу, обретя желанный предмет разговора. И меньше всего я могла предвидеть тонкую иронию в духе О’Генри: в погоне за новой, всепоглощающей темой для разговора я потеряю единственного мужчину, с которым больше всего хотела разговаривать.


28 ноября 2000 г.

Дорогой Франклин,

Политический цирк во Флориде не подает никаких намеков на завершение. Офис восстал против какой-то чиновницы, злоупотребляющей макияжем, и некоторые мои перевозбужденные коллеги предсказывают «конституционный кризис». Хотя я не слежу за деталями, я в этом сомневаюсь. Меня только поражает, как люди, прежде обедавшие в абсолютном молчании, ругаются за столиками в закусочных, но, по-моему, эго свидетельствует не о страхах, а об абсолютном чувстве безопасности. Только страна, уверенная в своей неуязвимости, может позволить себе развлекаться политической сумятицей.

Однако, едва избегнув полного уничтожения на памяти ныне живущего поколения (я знаю, тебе надоело об этом слушать), немногие американские армяне разделяют высокомерное чувство безопасности соотечественников. Цифры моей собственной жизни трагичны. Я родилась в августе 1945-го, когда следы двух ядовитых грибов дали нам поучительное представление об аде. Кевин родился в период тревожного обратного отсчета времени в 1984 году. Этого момента, как помнишь, очень боялись, хотя лично я смеялась над теми, кто слишком близко к сердцу принял выбранный наугад заголовок романа Джорджа Оруэлла. Четверг случился в 1999 году, многими объявленном концом света. А разве не так?

Вернуться к просмотру книги Перейти к Оглавлению Перейти к Примечанию