– Полученное в бою ранение еще не делает человека героем.
Она заглянула ему в глаза.
– Для них вы будете героем, потому что вы – их отец.
Его сердце болезненно сжалось.
Крепко обняв мужа, Эмма прислонилась лбом к его лбу.
– Вы всегда будете и моим героем.
Он сжал ее в объятиях.
Эмма, Эмма!
Неужели прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она ворвалась в его библиотеку? А он даже не подозревал, что дочь священника в жутком белом платье опрокинет все его планы на жизнь, изменит его самого. Что она с ним сделала? Что ему теперь делать с ней?
Любить ее – вот и все. Любить, защищать, делать все, о чем она попросит, и даже больше.
Возможно, никаких исключительных подвигов при Ватерлоо он не совершил. Но он бы до последней капли крови сражался за нее, и за ребенка, которого она носит, и за всех детей, которых им дарует Бог, если будет на то его воля.
Эшбери принес безмолвную клятву – ей и себе, – что отныне не станет прятать свои шрамы. Печальное прошлое сменилось прекрасным настоящим, и не принимать шрамы означало не принимать Эмму. Пусть другие думают, что шрамы – это его поражение. Он-то знает правду.
Шрамы – его победа.
Эмма – его спасение.
Он повернул ее так, чтобы они оба видели себя в зеркале.
– Что же, если вот этот портрет вы бы захотели повесить на лестнице…
– С гордостью. Но я повешу его в гостиной. Прямо над камином.
– Но это должен быть большой портрет, чтобы поместились мы все.
– Все?
– Вы, я и десять наших детей.
У ее отражения в зеркале сделались большие круглые глаза.
– Десять?
– Ну хорошо. Вы, я и одиннад…
В шляпной коробке пушистый клубок вдруг развернулся, потянулся и подошел, чтобы потереться о его ногу, издавая звуки, больше похожие на тарахтенье колес кареты по булыжной мостовой.
Эшбери тут же внес новую поправку:
– Вы, я, одиннадцать наших детей и кошка.
– Кажется, на этом портрете уже яблоку некуда упасть.
– И это хорошо, – сказал Эшбери. И, к собственному изумлению, понял, что не лукавит. Действительно хорошо!
Потом взял руку жены, повернул ладонью вверх и уставился на ее пальцы.
– Вы опять шили?
– Господи, вы с таким ужасом говорите об этом. Как будто я что-то украла или кого-то обманула. – Эмма отняла руку. – Но я действительно шила. Готовила вам рождественский подарок.
– Что бы это могло быть? Вы и так завалили меня жилетами, брюками и всем прочим, что только можно придумать.
– Этот подарок не жилет и вообще не предмет гардероба. Носить его должна я. – Из ящика комода Эмма извлекла маленький сверток. – Но предупреждаю: если вы вздумаете сравнить это с блевотиной единорога…
– Ни за что. – Он клятвенно вскинул руку. – Клянусь честью.
– Что ж, отлично. – Она набросила себе на плечи две тонкие ленточки – тоньше он никогда не видел, – а остальное развернулось само собой.
Эш лишился дара речи.
Черный шелк – совсем немного. Черные кружева – и того меньше. Несколько блесток там и там – как раз столько, сколько нужно.
«Эмма Грейс Пембрук, я люблю вас».
– Что скажете? – Она кокетливо выставила вперед ногу и застыла в позе искусительницы. – Нравится?
– Нет слов, – сказал он. – Вам лучше это надеть.
Эпилог
– Ну-ну, Ричмонд. Будь хорошим мальчиком, пока меня не будет. Не доставляй лишних хлопот своему крестному. – Эмма пощекотала пухлый младенческий подбородок.
– Пустые уговоры, – буркнул ее супруг. – Не станет он себя хорошо вести. В конце концов, он ведь мой сын.
Улыбнувшись лежащему на его руках младенцу, Хан заговорил с ним умильным баритоном.
– Маленький маркиз может хоть весь день вопить да пачкать пеленки, и все равно с ним легче справиться, чем с его папенькой!
– Это похоже на правду. – Эмма с улыбкой повернулась к мужу: – Итак, дорогой, чем займемся в наш свободный день?
– Действительно, чем?
Они вышли из домика Хана и направились к своему дому. Летний день выдался душным и дремотным. Имение Суонли было наполнено жужжанием пчел и шелестом стрекозиных крыльев.
– У вас, наверное, полно дел, которыми нужно заняться, – сказала Эмма. – А мне предстоит написать несколько писем.
– Правда? – скучающим тоном спросил Эш.
Ну, не совсем правда.
Редкий день, свободный от изнурительных родительских забот: они остались одни, только он и она. Оба прекрасно знали, как проведут этот день.
Похоже, этого дня они ждали целую вечность. Эш хотел, чтобы сын оставался на ночь в их спальне, и Эмма с радостью на это соглашалась. Но выспаться в таких условиях было невозможно, и любовные утехи, на которые они пару раз отважились, выходили поспешными, украдкой.
– Как вы думаете, долго ли нам добираться до дома? – промурлыкала Эмма.
– А зачем нам туда добираться?
Схватив жену за руку, Эш увлек ее в рощу. Едва найдя укромный уголок с мягкой зеленой травой, они обрушились друг на друга с поцелуями и ласками. Да еще надо было поскорее раздеться! Эмма схватилась за рукава его сюртука, расстегнула брюки. Эш помог ей освободиться от нижних юбок и корсета.
И вот она осталась в одной сорочке. Эш запустил руку, чтобы обхватить ладонью ее грудь. Два глубоких стона – его и ее – слились в единый поцелуй. Грудь Эммы была пуста после кормления, но не потеряла чувствительности. И сердце все так же переполняла любовь.
Но что это?
Чем больше пуговиц он расстегивал, тем сильнее росло ее смущение.
Она схватила его за руки.
– Оставьте сорочку!
– Право же, Эмма! Не смешите.
– Мое тело стало другим. Не вы один придаете столько значения внешности!
– Я даже не считаю нужным обсуждать это.
Сорочка упала поверх одежды, беспорядочно сброшенной на траву. В следующий миг они рухнули на мягкое ложе, сплетаясь обнаженными телами, дыханием и сердцами.
Было легко. Знакомо. Они любили друг друга при свете дня, ничего не скрывая. Она прижималась к нему так, словно хотела слиться в единое целое. Они вместе достигли сладостной вершины, как будто одновременность блаженства была не редкостью, а самым естественным делом на свете.
Очнувшись после блаженного забытья, откинув со лба влажную прядь и счастливо улыбаясь мужу, Эмма подумала, что никогда еще супруг не казался ей таким совершенством.