«Хорошая находка! — подумал унтер-офицер. — Это какой-нибудь русский вельможа».
Раненый, собрав последние силы, попробовал начать говорить:
— Что сражение? — задыхаясь, спросил он.
— Выиграно.
— Кем?
— Нами.
— Нами? Кем?
— Французами, черт возьми!
— А… Вы француз?
— И горжусь этим!
Дрожь пробежала по телу раненого. Он продолжал:
— Кто вы? Как ваше имя?
— Жером Кантекор де ла Коррез, квартирмейстер обоза, к вашим услугам. А вы, ваше сиятельство?..
— Я? Я… — нерешительно ответил раненый. — Я князь… Борисов.
— Так… Куда вы ранены? Я позову людей, через четверть часа вы будете в амбулатории, а недели через две и на ногах. В ваши годы поправляются легко.
Все это было сказано одним духом, так что раненый не успел вставить ни одного слова.
— Я погиб, я это знаю… Помощь бесполезна: у меня пуля в желудке и раздроблено бедро. Мое дело кончено.
Кантекор громко сделал неудобное замечание:
— А вы хорошо говорите по-французски для русского!..
Князь Борисов закрыл глаза и тихо сказал:
— Я жил во Франции…
Затем, с трудом переведя дыхание, он продолжал, несмотря на свою страшную слабость:
— Оставим это… время дорого, его так мало для меня… Вы унтер-офицер и, я полагаю, человек честный…
— Черт возьми!..
— К тому же у меня нет выбора. Я доверюсь вам… Слушайте… там, у седла моей лошади… Вы ее видите?..
— Вижу.
— Там есть сумка… в ней двести луидоров. Это ваша добыча…
Кантекор поклонился. Раненый продолжал:
— Там есть еще бумаги… Эти бумаги вы должны сжечь на моих глазах, тут же, не рассматривая и не читая их… Это любовные письма… вы понимаете… они могут скомпрометировать знатную даму… Вы поняли меня, товарищ?..
— Совершенно.
— Затем, — продолжал кавалергард, — вы возьмете из кобуры мои пистолеты и придержите мою руку, пока я прострелю себе голову: я слишком страдаю… Услуга милосердия… обязательная для солдата, даже для врага… Не правда ли, товарищ?
Кантекор нахмурился и размышлял с минуту.
«Начнем с начала, — подумал он, — посмотрим сумку».
Не отвечая раненому, он подошел к мертвой лошади, наклонился и отвязал кожаную сумку, ремнем привязанную к седлу. Открыв ее, он медленно ощупал золото и тихо вернулся назад.
Русский следил за ним тревожным взглядом.
— Пистолеты! — крикнул он дрожащим голосом. — Вы забыли взять мои пистолеты…
— Вы непременно хотите этого? — пожал плечами Кантекор, а затем вернулся к лошади, взял пистолеты и бросил их на снег.
— Спасибо! — облегченно вздохнул Борисов.
В это время унтер-офицер, стоя над ним, пробормотал про себя:
— Надо рассмотреть все получше…
— Зачем? — быстро перебил раненый.
Кантекор прикусил язык и, сухо рассмеявшись, поспешил сказать:
— Я говорю, что надо огня, чтобы сжечь ваши бумаги.
Крепко держа зубами кожаную сумку, он стал рыться свободными теперь руками в своих глубоких карманах, откуда постепенно извлек пучок соломы, конец длинной восковой свечки и огниво. Он высек огня на клочок соломы и зажег свечу, причем весело прибавил:
— Вот мы как! В затруднение не приходим!
Во тьме наступившей ночи мерцающий огонек осветил его лицо. Конечно, в эту минуту, пленный пожалел, что доверился ему. Но, как он сказал, выбора у него не было.
Физиономия Кантекора не внушала симпатии: плутовской вид загорелого лица, бегающий взгляд циничных глаз не вызывали доверия к себе.
Он обернулся, прикрепил свой факел для защиты от ветра в трещину обвалившейся стены, затем с довольной усмешкой опустил в карман золотые монеты и принялся со спокойнейшим видом рассматривать бумаги.
— Жгите! Жгите же! — повелительным голосом, ставшим резким и громким от сильнейшего нервного напряжения, крикнул ему тот, кто назвал себя князем Борисовым.
— Тише! Тише, молодой человек! Торопиться некуда… Прежде чем что-нибудь уничтожать, надо узнать, в чем дело, — наставительно заметил Кантекор, делая успокаивающий жест раненому, а затем с прежним невозмутимым видом открыл пакет с письмами.
— Каналья! — простонал кавалергард и нечеловеческим усилием приподнялся на правом локте, схватил было саблю, но силы изменили ему, и оружие упало на землю.
Кантекор оттолкнул его ногой и без всякого стеснения стал разбирать надписи на конвертах, читая вслух:
— «Графу Арману де Тэ, князю де Груа, поручику конной гвардии». Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — считал он, — все на одно имя… Сомнений быть не может. Ты такой же русский, как и я! Посмотрим дальше… Дело-то, кажется, скверно!..
Он открыл наудачу один из листков и пробежал его взглядом. Ему бросились в глаза отдельные фразы, имена: «Герцог Энгиенский… мученик… Ривьер… Полиньяк… Иммармон… Узурпатор… Бонапарт… Прованс… д’Артуа… Молодой король, король истинный… Узник Тампля… ослепленной любовью к дочери Корсики…».
Мелькнули женские имена: «Герцогиня Шеврез… графиня де Гиш… мадам Кюстин… маркиза д’Этиоль», много раз попалось на глаза имя «Полина Боргезе»…
Не читая далее, Кантекор сложил бумаги, опустил их в карман к луидорам и подошел к умирающему самозванцу, катавшемуся теперь по земле с кровавой пеной на губах.
— Граф Арман де Тэ, князь де Груа, поручик конной гвардии, француз на русской службе, эмигрант, изменник своей родине, отступник и ренегат! Все ли твои титулы я перечислил? Граф и князь! Примите мой привет! — иронически раскланялся перед ним Кантекор.
— Подлец! — простонал еле слышно тот.
— Можете быть уверены, — продолжал унтер-офицер, — что ваши бумаги в хороших руках! Через несколько дней его превосходительство Жозеф Фуше, министр полиции, рассмотрит их с подобающим вниманием, и если ваши друзья получат некоторые неприятности, то будут обязаны этим вам. Накануне битвы следует сжигать самому такие любовные письма!
— Бандит! Разбойник! Наполеоновский солдат! — мог еще произнести умирающий.
Унтер-офицер на этот раз оскорбился. Он нагнулся, поднял пистолет и сказал торжественным тоном:
— Изменник своему знамени! Император приговаривает тебя к расстрелу. Я исполняю приговор императора его именем!
Затем не прицеливаясь, с расстояния трех шагов, этот судья, ставший палачом, разрядил свой пистолет, выстрелив в окровавленное, беспомощное тело, извивавшееся перед ним в предсмертных судорогах… Выстрелив, он сделал гримасу и почувствовал потребность в оправдании.