Я же словно прирос к месту, скованный ужасом и стыдом. Этот
старик знал, что я не человек. С этого дня мысль о том, что я обманщик, тайна
которого рано или поздно неизбежно будет раскрыта, стала беспощадно терзать мою
душу.
Этого старого крестьянина я увидел еще раз, теперь уже в
городе. Он тоже увидел меня. Я мог бы поклясться, что рядом с ним были другие
люди и все они шептали проклятия. Но, возможно, воспаленное мое воображение
опять сыграло со мной злую шутку. Я решил не придавать этому значения. Но
однажды утром, выйдя из своей кельи, обнаружил за дверями большой кувшине молоком.
Находка эта заставила меня содрогнуться. На несколько мгновений я полностью
утратил представление о том, кто я такой, где нахожусь и что со мной
происходит. Я знал лишь одно: мне принесли подношение, которое прежде я получал
уже множество раз. Перед внутренним моим взором возникло видение: горная
долина, маленькие существа, каменный круг, в центре которого возвышается
великан, множество кувшинов с молоком… В голове у меня все смешалось. Впервые
за много-много лет я вновь увидел магические круги — каменные и образованные
человеческими фигурами. То были бесчисленные круги, каждый из которых включал в
себя предыдущий, — и они расширялись до бесконечности.
Я взял кувшин в руки и осушил его с обычной жадностью.
Подняв голову, я заметил в монастырском дворе, в тени здания, где располагались
кельи, каких-то незнакомых людей, которые, поймав мой взгляд, немедленно
скрылись.
Наверняка кто-нибудь из монахов видел их, подумал я. Я не
знал, как отнестись к этому случаю, и не смел никому рассказать о нем. А потому
решил попросту о нем забыть. Молясь святому Франциску, я сказал, что всецело
доверяю себя его покровительству и хочу лишь одного: служить Господу.
Вечером того же дня я снова заметил голландца, идущего за
мной по пятам. А на следующее утро пешком отправился в Ассизи, дабы припасть к
гробнице святого Франциска, повторить принесенные ему обеты и очистить свою
душу.
Проходили дни, месяцы и годы. Все больше недужных приходили
ко мне в надежде на исцеление. Я возлагал на страждущих руки, и порой это
приносило изумительные результаты. Несомненно и то, что в окрестных селах молва
обо мне шла не только как о целителе. Кувшины с молоком я находил теперь
постоянно, причем в самых неожиданных местах. Порой я шел по улице в полном
одиночестве и, завернув за угол, внезапно обнаруживал кувшин на булыжной
мостовой.
Было еще одно обстоятельство, служившее для меня источником
постоянных душевных терзаний. Я подозревал, что никогда не был крещен. Вряд ли
испуганная повивальная бабка и придворные дамы позаботились о том, чтобы
окрестить меня. На это трудно было рассчитывать. Как ни напрягал я свою память,
в ней не всплывало ни единой подробности, указывающей на то, что я был
подвергнут святому обряду.
«Но нехристя невозможно посвятить в духовный сан, — с
ужасом думал я. — Значит, когда я служу мессу и превращаю вино и хлеб в
Тело и Кровь Христову, чуда не происходит и я лишь разыгрываю перед доверчивой
паствой нелепый фарс. Судя по всему, — сокрушался я, — все мои деяния
не могут принести добрых плодов, ибо достигнутое мною положение зиждется на
обмане».
Вы сами понимаете, что подобные размышления привели к тому,
что я погрузился в состояние глубочайшей печали. Грусть моя была тем
безысходнее, что я ни с кем не мог поделиться ее причинами. А потом вдруг я
уверился, что кошмар, связанный с моим рождением в лондонском королевском
дворце, не более чем плод моей бурной фантазии. Ничего подобного не могло
произойти в действительности, решил я. Да и Доннелейт, скорее всего, мне
привиделся. По крайней мере, я ни разу не слышал, чтобы монахи нашего ордена
упоминали о тамошнем соборе. Впрочем, конечно, в течение многих лет король
Генрих Восьмой подвергал католиков жестоким преследованиям и гонениям. Лишь
недавно добрая королева Мария, взойдя на престол, восстановила в правах
истинную веру. Если же все это не вымысел, а правда, значит, мне, по моим
собственным расчетам, несколько более двадцати лет. Возможно, внушал я себе, у
меня, как у всех прочих людей, было детство, которое просто-напросто
изгладилось из моей памяти, не оставив даже туманных воспоминаний. Однако
подобное предположение мало походило на правду. Чем больше я размышлял о своем
появлении на свет, тем плотнее становился туман тайны, окутывавший это событие.
Душа моя, охваченная смятением и тоской, окончательно лишилась покоя.
Наконец я решил, что мне необходимо познать женщину.
Необходимо проверить, являюсь ли я нормальным мужчиной хотя бы в этом
отношении. Жажда близости с женщиной становилась все более настоятельной. Жажда
эта давно изводила меня, но раньше, памятуя о наложенном на меня запрете, я
всеми силами заглушал ее. Теперь я нашел оправдание, позволяющее переступить
запрет. Мне нужно проверить себя.
Я воображал, что лишь в женских объятиях я пойму, достаточно
ли жива моя плоть, чтобы иметь бессмертную душу. Подобное противоречие
представлялось мне самому абсурдным, и в то же время я чувствовал — оно
исполнено смысла и правды. Я хотел быть человеком, а для того, чтобы убедиться,
являюсь ли я таковым, следовало совершить грех, изначально присущий человеческой
породе.
Вновь оказавшись во Флоренции, я направился прямо в один из
хорошо известных мне домов терпимости. Я не раз бывал там прежде, принося
святые дары умирающим шлюхам и напутствуя их в мир иной. Однажды мне даже
пришлось совершить последнее помазание одному бедолаге-купцу, которому выпала
участь умереть в объятиях проститутки. Разумеется, я появлялся в борделе в
облачении, приличествующем моему сану, и никто не считал странным, что святой
отец посетил это прибежище разврата.
Итак, охваченный решимостью и желанием, я переступил
знакомый порог. Женщины с криками: «Добрый отец Эшлер!» — немедленно окружили
меня. Они всегда обращались со мной так, словно им и в голову не приходило, что
священник тоже мужчина. Сейчас я пришел сюда, дабы познать одну из этих женщин,
но впервые все они, их наряды, манеры и речи вызвали во мне неодолимый приступ
отвращения. Не сказав ни слова, я повернулся, выскочил на площадь, чуть ни
бегом спустился по улице к реке Арно и взошел на мост. На мосту во множестве
теснились лавки, прохожие сновали туда-сюда. Оглядевшись по сторонам, я
заметил, что какой-то человек следит за мной. Судя по костюму, то был один из
хорошо знакомых мне голландцев. Я направился прямо к нему, но соглядатай, по
своему обыкновению, скрылся в толпе, и я потерял его из виду. Он исчез, не
успел я и глазом моргнуть. Словно растворился в воздухе.
Страшная усталость овладела мною. Тем не менее я раскинул
руки и принялся петь. Я стоял на самой середине моста, охваченный страхом и
печалью, пытаясь обрести утешение в любви к Христу, которая всегда служила мне
самой большой поддержкой и опорой. Пение мое никого не удивило. В оживленные
дневные часы на улицах Флоренции можно увидеть и услышать всякое. Безумный
францисканский монах, громко распевающий гимны, отнюдь не казался диковиной.