На игле - читать онлайн книгу бесплатно. Автор: Честер Хаймз

читать книги онлайн бесплатно
 
 

Онлайн книга - На игле

Лучшие детективы Честера Хаймза. Белый полицейский Уокер совершил двойное убийство, и, как на грех, свидетелем преступления стал необразованный черный паренек Джимми. Отныне против него все: и дружки убийцы, и вполне честные копы, желающие, чтобы он дал показания против Уокера - и не понимающие, что для Джимми это равносильно смертному приговору... Детективы Джонсон и Джонс попадают в сложную ситуацию - они потеряли след двух опасных преступников. Один из них - убийца-альбинос сбежал и находится в розыске. Вскоре погибает и его партнер по бизнесу - карлик-наркодилер Джейк, причем в убийстве обвиняют детектива Джонса. Но эта смерть - лишь начало в серии жестоких и загадочных убийств...

Перейти к чтению книги Читать книгу « На игле »

Оглавление
1

— Ведь ты мне друг, а? — спросил великан.

Его плаксивый голос завывал, точно пила, которой пилили сучковатое сосновое полено.

— Кому нужен друг ростом с небоскреб? — пошутил карлик.

— Говори, друг или нет? — не отставал великан, исполинского роста негр-альбинос с розовыми глазками, потрескавшимися губами, изуродованными ушами и густыми, курчавыми, кремового цвета, волосами. Он был в белой майке, засаленных черных брюках, подвязанных веревкой на поясе, и в синих холщовых туфлях на резиновой подошве.

Карлик изобразил на лице крайнюю озабоченность, оттянул рукав и посмотрел на светящийся циферблат наручных часов. Двадцать две минуты второго ночи. Время еще есть.

У карлика было сморщенное, крысиное личико грязно-желтого цвета, темнее, чем у альбиноса, и маленькие бегающие глазки-бусинки. В отличие от великана он был одет в синюю льняную рубашку, шерстяной костюм, до блеска начищенные штиблеты, а на голове у него красовалась черная шляпа с бледно-оранжевой лентой.

Его бегающий взгляд на мгновение остановился на веревке, которой был подпоясан великан и которая находилась на уровне его глаз. При желании великан мог стереть его в порошок, но карлик его не боялся. Ростом-то он с небоскреб, а мозгов — кот наплакал.

— Ты же знаешь, старый Джейк тебе друг. Закадычный друг. — Карлик говорил низким, хриплым голосом, почти всегда из осторожности шепотом.

Белое, в шрамах лицо великана помрачнело, и он, насупившись, оглядел тускло освещенный квартал Риверсайд-драйв. Справа за стеной тянулись большие, погруженные во мрак здания — ни одного освещенного окна; слева чернел парк: в темноте проступали очертания деревьев и скамеек, пахло цветами и недавно политой травой. Вдалеке вырисовывался массивный памятник Гранту [1] . Но ни парк, ни памятник не интересовали великана.

Внизу, за парком, проходило Западное шоссе, по которому в сторону Уэстчестерского округа проезжали, поблескивая фарами, редкие машины, а за шоссе мерцал Гудзон, на противоположном берегу которого, примерно в миле отсюда, начинался уже другой штат — Нью-Джерси. Но великана не интересовало и это: Нью-Джерси, Древний Рим — какая разница!

Он положил свою огромную, величиной с окорок ладонь на худенькое плечико приятеля, и карлик под ее весом согнулся в три погибели.

— Брось мне голову дурить, — сказал великан. — Тебя послушать, такты всем «закадычный друг». Мне-то ты друг, настоящий друг? Говори!

Карлик с раздражением повел плечами, и его глаза-бусинки, пробежав по могучей белой руке, остановились на бычьей шее великана. Тут только он сообразил, что, кроме него и этого громадного придурка альбиноса, на темной улице нет ни души.

— Послушай, Мизинец, разве Джейк тебя хоть раз подвел? — с чувством спросил он.

Великан тупо заморгал, словно ему что-то привиделось. Изрезанные шрамами желваки задвигались, словно копошащиеся под землей черви, изуродованные уши навострились, а из-под толстых, разъехавшихся в гримасе, потрескавшихся губ сверкнул, словно маяк в ночи, ряд золотых зубов.

— При чем тут «подвел — не подвел», — огрызнулся он и совершенно машинально сдавил плечо карлика еще сильнее.

Карлик взвыл, от боли, метнул было взгляд на встревоженное лицо великана, но тут же поднял глаза еще выше — на уходящий в небо купол Риверсайдской церкви величиной с двадцатиэтажный дом. В его глазах мелькнул страх.

— Друг — это тот, кто из беды выручит, — бубнил свое великан. — В огонь и в воду пойдет.

Вдали завыла сирена. Приближалась пожарная машина.

«В огонь и в воду»… Тут только карлика осенило.

— Отпусти меня, кретин! — закричал он. — Мне пора. Надо бежать.

Но великан и не думал его отпускать.

— Бежать ему надо. Разбежался! Останешься здесь, ты мне нужен. Скажешь им, что я тут ни при чем.

— Кому «им», кретин?

— Пожарным, кому ж еще. Скажешь, что моего папу собирались ограбить и прикончить.

— Черт! — Карлик еще раз попытался вырваться. — Ничего твоему Гасу не грозит, пойми ты, придурок.

Но великан еще крепче стиснул карлика за плечо и вдобавок легонько обхватил ему горло двумя пальцами, большим и указательным.

Карлик завизжал, как свинья в мешке. Его охватила паника, маленькие черные глазки-бусинки вылезли из орбит.

— Отпусти меня, ублюдок паршивый! — завопил он, тыкая своими крошечными кулачками в могучую грудь великана. — Ты что, оглох? Не слышишь сирену? Нельзя, чтобы нас с тобой на этой богатой улице вместе видели. А то заметут как пить дать. Я уже три раза сидел, с меня хватит!

Великан опустил голову и придвинулся к карлику вплотную. Шрамы на его грязно-белом лице извивались, точно змеи на сковороде. Все его тело тряслось, ноздри раздувались, а глаза, которыми он поедал карлика, были похожи на раскаленные угли.

— Теперь понял, почему я говорил тебе про огонь и воду? — угрожающе прошипел он.

В это время, разрывая ночную тишину оглушительным воем сирены, в конце улицы показались пожарные и полицейские машины.

Тут карлик, перестав колотить великана в грудь, стал вдруг лихорадочно выуживать из карманов какие-то бумажные пакетики и один за другим засовывать их в рот. Вскоре лицо его побагровело, он начал задыхаться.

Пожарные на ходу попрыгали с машин и, размахивая топориками, бросились к церкви. Одни врывались внутрь спереди и разбегались по погруженному в мрак главному нефу высотой в двести пятнадцать футов, натыкаясь на скамьи и колонны и ища глазами загоревшиеся балки, а другие огибали церковь справа и слева, пытаясь проникнуть в нее с другой стороны.

Капитан пожарной службы уже стоял на улице перед церковью и отдавал в мегафон приказы.

На пороге храма появилась фигурка церковного сторожа, который все это время скрывался в нише, за огромными входными дверьми.

— Это он дал ложную тревогу, — крикнул сторож, показывая пальцем на исполина-альбиноса.

Капитан увидел сторожа, но что тот сказал, не расслышал.

— Уведите из опасной зоны этого человека! — гаркнул он.

Двое полицейских выскочили из патрульной машины и схватили сторожа за руки.

— Эй, друг, отойди в сторону, — крикнул один из полицейских.

— Вы что, не слышите, что вам говорят, — проворчал сторож. — Вон тот верзила дал сигнал тревоги.

Полицейские отпустили сторожа и направились к великану.

— Что здесь происходит? — гаркнул второй полицейский. — Ты зачем душишь эту козявку?

— Он мой друг, — огрызнулся великан.

Лицо полицейского стало наливаться краской.

Карлик захрипел и закатил глаза.

Полицейский перевел взгляд с великана на карлика, по-видимому решая, кого из них бить. Выбрать было сложно, вид был подозрительный у обоих.

— Признавайтесь, ребята, кто из вас дал сигнал тревоги? — спросил полицейский.

— Он, — ответил церковный сторож, снова показывая на великана.

Полицейский еще раз смерил сторожа взглядом и решил позвать капитана пожарной службы.

— Мы задержали человека, который дал тревогу, сэр, — доложил он.

— Спросите его, где горит, — отозвался капитан.

— «Горит»?! — Великан сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Ничего не горит! — не выдержал сторож. — Говорю же вам: никакого пожара нет.

Полицейские переглянулись. «Пожарные, значит, приехали, а пожара нет». Один из них, по ассоциации, замурлыкал песенку Луи Армстронга [2] : «Мяса полно, а картошки-то нет».

Рассвирепев, капитан бросился на великана с кулаками.

— Это ты вызвал пожарную команду? — закричал он дрожащим от бешенства голосом, выставив вперед челюсть.

Великан отпустил карлика.

— Расскажи им, как было дело, Джейк.

Карлик бросился было бежать, но кто-то из полицейских в последний момент поймал его за шиворот.

— Я сам видел, это он, — подтвердил церковный сторож.

Капитан резко повернулся к нему:

— А раз видел, почему не остановил? Ты что, не знаешь, сколько стоит городу поднять по тревоге пожарные машины?

— Погляди на него, — сказал сторож. — Такого остановишь!

Все поглядели на великана и сразу поняли, что сторож имел в виду. Один из полицейских вытащил фонарь и, посветив им великану в лицо, обнаружил, что это негр с белым лицом и белыми волосами. Негра-альбиноса он видел впервые.

— Ты кто, черт возьми, такой? — не без удивления спросил полицейский.

— Его друг, — ответил великан, показывая на карлика, которого по-прежнему держал за шиворот второй полицейский. Карлик отчаянно вырывался.

— Господи, да это ж черномазый?! — воскликнул капитан, не веря своим глазам.

— И точно черномазый. Надо же! — сказал первый полицейский. — А с виду — белый. Обхохочешься.

Улучив момент, карлик вырвался, обежал машину капитана и бросился на другую сторону улицы, чуть не попав под колеса резко затормозившего автомобиля, который на большой скорости несся к церкви.

Два высоких, широкоплечих негра в одинаковых темных старых фетровых шляпах и в помятых черных летних костюмах, как по команде хлопнув дверцами, выскочили с двух сторон из машины, маленького черного седана, и бросились на карлика. Один негр, Эд Джонсон по кличке Гробовщик, крепко схватил карлика за руку, такую худенькую, что казалось, она вот-вот оторвется, и развернул его к себе лицом.

— Это Джейк, — сказал второй негр, Сэм Джонс по кличке Могильщик.

— Посмотри на него, — сказал Гробовщик.

— Он съел все, что у него было, — заметил Могильщик.

— Съел, но переварить не успел, — откликнулся Гробовщик, заламывая карлику руки.

Могильщик ударил карлика в живот.

Карлика вырвало.

Могильщик вынул носовой платок и расстелил его на мостовой.

Карлика вырвало на платок пережеванными бумажными пакетиками, а также вареным языком и маринованным укропом.

Вдруг карлик упал и потерял сознание. Гробовщик перенес его с мостовой на газон, а Могильщик аккуратно свернул носовой платок с блевотиной и вложил его в толстый коричневый конверт, который сунул в боковой карман.

Оставив карлика лежать на газоне, они направились к столпившимся возле церкви полицейским и пожарным выяснить, что произошло.

— Джейк все тебе расскажет, командир. Он мой друг, — твердил альбинос капитану пожарной службы.

— Джейк молчит как рыба, — сказал Могильщик.

Великан тупо уставился на него.

— Он недоумок, не видишь, что ли, — подал голос один из полицейских.

Теперь великан стоял в окружении нескольких полицейских и пожарных.

— Чтобы ответить на мой вопрос, большого ума не надо, — сказал капитан, сверля альбиноса воспаленными глазами: — Говори, приятель, зачем вызвал пожарных?

По скулам великана, точно слезы, текли крупные капли пота.

— Пойми, командир, — заныл он. — Мне отца спасать надо было. Его хотели убить и ограбить. Что мне было делать…

Могильщик и Гробовщик переглянулись.

— Где? — спросил Могильщик.

— Этот альбинос работает на управляющего жилого дома в трех шагах отсюда, — вступил в разговор церковный сторож.

— Управляющий — мой отец, — сказал великан.

— Заткнитесь вы все, дайте мне его допросить, — взревел капитан и придвинулся к великану вплотную. Капитан был шести футов роста, но макушкой доставал альбиносу только до подбородка. — Я хочу знать, как ты здесь оказался и почему вызвал пожарных? Только не прикидывайся дурачком: прекрасно ведь знаешь, что эта церковь старинная и в ней проведена сигнализация.

— Он же тебе все объяснил, — сказал Гробовщик.

Капитан пожарной охраны пропустил его слова мимо ушей. От злости он так сильно стиснул зубы, что над лиловым подбородком вздулись желваки.

— Чего ж ты тогда не позвонил в полицию? Почему нажал на кнопку «пожар», а не на кнопку «полиция»? И почему именно в церкви? Почему, наконец, просто не позвал на помощь?

Великан изобразил недоумение. Его плоское светлое лицо стало подергиваться. Розовым языком он облизнул бесцветные губы.

— Эта кнопка была ближе всего, — сказал наконец он.

— От чего?! — рявкнул капитан.

— От его дома, надо понимать, — сказал Могильщик.

— Не лезь не в свое дело! — оборвал его капитан.

— Если речь идет об убийстве или ограблении, это наше дело, — возразил Могильщик.

— И вы поверили этому придурку? — с презрением спросил полицейский.

— Это ведь не сложно выяснить, — сказал Гробовщик.

— Для начала я выясню, какого черта он нажимал на кнопку «пожарная тревога» и устроил весь этот переполох, — сказал капитан и, протянув руку, хотел было схватить великана за шиворот, но не смог: майка обтягивала его мощное тело, а потная белая кожа была слишком скользкой. В результате капитан так и остался стоять, выбросив вперед руку, словно собирался ударить альбиноса в грудь.

— Кто хочет ограбить твоего отца? — быстро спросил Могильщик.

— Африканец и моя мачеха, они между собой сговорились, — захныкал великан.

Капитан толкнул его в грудь:

— Но ты же знал, что никакого пожара нет.

Великан беспомощно осмотрелся по сторонам, однако на помощь ему никто приходить не собирался.

— Нет, командир, не знал. Точно я этого не знал, — сказал он и, заглянув капитану в глаза, извиняющимся тоном добавил: — Но сам я пожара не видел.

Не выдержав, капитан изо всех сил ударил альбиноса в живот. С таким же успехом он мог ударить кулаком по колесу грузовика.

Не испытав ни малейшей боли, великан с удивлением уставился на капитана.

— Зачем ты его бьешь? — сказал Гробовщик. — Он же говорить не отказывается.

Капитан пожарной службы не обратил на его слова никакого внимания.

— Берите его, ребята, — распорядился он.

Один из пожарных схватил великана за правую руку, и капитан во второй раз ударил его в тугой, пружинящий живот.

Великан хрюкнул и левой рукой взял капитана за горло.

— Эй, ты, полегче! — крикнул Могильщик. — Так ведь и задушить недолго.

— Не вмешивайся, — предупредил его полицейский, вытаскивая пистолет.

Капитан выпучил глаза и высунул язык.

Один из пожарных ударил великана по спине топориком. Изо рта великана вырвался звук, похожий на мокрый кашель.

Занес топор и другой пожарный.

В последний момент Могильщик успел перехватить у него топор и одновременно выхватил из-за пояса длинноствольный никелированный револьвер 38-го калибра. Просунув ствол между пальцами великана, он попытался разжать их. Почувствовав боль, альбинос стиснул кадык своей жертвы еще сильнее. В глазах капитана потемнело.

Наконец пальцы альбиноса разжались, и капитан упал.

После этого страсти разгорелись не на шутку.

Пожарный вырвал из рук Могильщика свой топор и замахнулся; еще секунда, и он раскроил бы Могильщику череп, но тут в темноте блеснул револьвер Гробовщика.

— Не теряй голову, приятель, — предупредил он пожарного. — А то потеряешь жизнь.

Пожарный взмахнул топориком и скользящим ударом ударил великана по затылку.

Великан закричал, как взбесившийся жеребец, и начал драться. Стоявшего справа от него пожарного он ударил локтем в челюсть, отправив его в нокаут, а левой рукой уложил двух пожарных с топорами.

Тогда пожарные, перехватив топоры за лезвие и размахивая деревянными топорищами, пошли в атаку. На великана посыпался град ударов, и на его нежной белесой коже загорелись красные рубцы. Великан отбивался отчаянно, и перед ним, как во время побоища, образовалась целая груда тел, сбитых с ног его могучими кулаками. Но пожарные продолжали наступать. Великан не проявлял никаких признаков усталости, только лицо его потемнело, из белого стало черно-синим.

Церковный сторож бегал вокруг и, сокрушенно заламывая руки, призывал рассвирепевших пожарных к христианскому смирению.

— Успокойтесь, джентльмены, — повторял он. — Простите ближнего своего.

Могильщик и Гробовщик тоже делали все возможное, чтобы остановить потасовку.

— Эй, хватит! — говорил Могильщик.

— Пусть с ним полиция разбирается! — уговаривал Гробовщик.

Но их никто не слушал.

Изловчившись, один из пожарных ударил великана по ногам, и тот упал. Пожарные окружили его и стали выкручивать ему руки, но ничего не получалось: под потной, покрытой лиловыми кровоподтеками кожей перекатывались твердые как камень бицепсы. Схватить альбиноса было не легче, чем вымазанную жиром свинью на ярмарке.

Великан встал на четвереньки, рывком вскочил на ноги, стряхнув с себя пожарных, точно собака — капли воды, и, вобрав голову в плечи, под градом ударов бросился бежать.

— Вот сукин сын, откуда только силы берутся, — пожаловался один из пожарных.

Великан пересек улицу и, прыгнув на траву, случайно наступил лежавшему без сознания карлику на живот. Изо рта Джейка фонтаном брызнула рвота. Но никто этого не заметил.

Великан перемахнул через капот пожарной машины и побежал дальше, еще больше оторвавшись от своих преследователей.

— Держи его! А то уйдет! — закричал полицейский.

Могильщик и Гробовщик бросились великану наперерез.

Великан остановился как вкопанный и затравленно уставился на них. Избитый, в кровоподтеках, с окровавленным лицом, он в этот момент был похож на израненного пикадорами быка.

— Будем брать? — спросил друга Гробовщик.

— Черт с ним, пусть убегает, — откликнулся Могильщик. — Убежит — его счастье.

Они расступились и пропустили великана.

Полицейские и пожарные, обогнув с обеих сторон пожарную машину, бросились в погоню. Автомобиль чернокожих детективов, маленький черный седан, стоял на противоположной стороне улицы, боком, а рядом были припаркованы две патрульные полицейские машины.

Великан вскочил на капот седана, а оттуда перепрыгнул на крышу черно-белого патрульного джипа. Установленный на пожарной машине прожектор на какое-то мгновение выхватил из темноты его застывшую, напряженную, нелепо скрюченную фигуру.

И тут, совершенно машинально, один из полицейских вытащил пистолет и прицелился в великана. В ту же секунду, как по команде, выхватил свой длинноствольный вороненый револьвер Гробовщик и ударил им по пистолету полицейского. Пистолет выстрелил. Великан взмыл в воздух и, ломая сучья, исчез в листве парка.

От звука выстрела и вида падающего с машины великана все на мгновение замерли. У всех промелькнула одна и та же мысль: альбинос убит. Каждый реагировал на это по-своему, но оцепенение на какую-то долю секунды охватило всех — и полицейских, и пожарных, и детективов.

Молчание прервал Гробовщик.

— Нельзя убивать человека только за то, что он дал ложный сигнал тревоги, — сказал он стрелявшему.

Но полицейский не собирался убивать великана и поэтому воспринял упрек Гробовщика близко к сердцу.

— Ты бы молчал! — огрызнулся он. — Кто убил человека только за то, что тот воздух испортил, а?

Изрезанное шрамами лицо Гробовщика перекосилось от ярости. Эта история, единственное позорное пятно на его биографии сыщика, до сих пор не шла у него из головы.

— Ты врешь, ублюдок! — закричал он, и в темноте угрожающе блеснул вороненый ствол револьвера.

— Ты что, спятил, Эд? — крикнул другу Могильщик; он успел схватить его револьвер за дуло и отвести ствол в сторону, а самого Гробовщика повернуть к себе лицом. — Держи себя в руках. Это же шутка.

— Эти двое черномазых совсем спятили, — прохрипел полицейский, которого, в свою очередь, крепко держали за руки сослуживцы.

— Никакая это не шутка, — буркнул Гробовщик, но сопротивляться Могильщику, который оттащил его в сторону, не стал.

В свое время Гробовщик действительно убил человека, но не за то, что тот испортил воздух, а потому, что попытался плеснуть сыщику в лицо духами. Гробовщик выстрелил, решив, что во флаконе не духи, а кислота: однажды его уже обливали кислотой, о чем свидетельствовали многочисленные швы на лице. Могильщик понимал, что спорить с белыми полицейскими бесполезно: в полиции ведь знали, как в действительности было дело, и перевирали эту историю нарочно, чтобы Гробовщика подразнить.

Перепалка продолжалась не больше минуты, но за это время великан успел уйти. Со стороны Риверсайд-драйв парк был ухоженным и хорошо просматривался, однако, плавно спускаясь под гору, туда, где проходила шестирядная Западная автомагистраль, а за решеткой тянулась железная дорога, по которой из Нью-Йорка шли товарные поезда, превращался в настоящие джунгли.

Полицейский услышал, как великан продирается сквозь густой кустарник, и закричал:

— Он побежал к реке!

Погоня возобновилась. В историю об ограблении и убийстве не поверил никто.

— Пусть сами его ловят, — не без злорадства сказал Могильщик.

— Пусть, я не против, — откликнулся Гробовщик. — Он так далеко оторвался, что им его все равно не поймать.

Могильщик снял фетровую шляпу и отер ладонью пот, выступивший из-под коротко остриженных курчавых волос.

Они обменялись взглядом людей, привыкших за много лет совместной работы понимать друг друга с полуслова.

— Думаешь, тут что-то есть? — спросил Могильщик.

— Попробуем выяснить. Вот будет фокус, если за то время, пока разыгрывалась вся эта комедия, кого-то действительно грабили и убивали.

— Представляю, какой тогда подымется шум. Гробовщик подошел к газону, посмотрел на карлика, нагнулся и пощупал ему пульс.

— Ну, что скажешь про своего дружка, Джейк?

— Он никуда отсюда не денется. Еще успеешь с ним поговорить, — сказал Могильщик. — Пошли. Ведь не исключено, что этот полоумный верзила по кличке Мизинец говорил правду.

2

К этому времени Риверсайд-драйв окончательно пробудилась от сна. Из выходящих на улицу темных окон высовывались похожие на привидения испуганные жильцы; квартиры окнами во двор, наоборот, были ярко освещены, как будто только что началась война.

Дом, который искали детективы, оказался девятиэтажным кирпичным зданием со стеклянными дверьми, за которыми виден был тускло освещенный вестибюль. Дверь была на ночь заперта. Рядом с блестящей хромированной табличкой «Управляющий» торчала кнопка звонка. Гробовщик уже протянул к звонку руку, но Могильщик, покачав головой, его остановил.

Несмотря на то что улица была забита пожарными и патрульными машинами, полицейскими в форме и пожарными в касках, выглядывавшие из окон жильцы смотрели на двух чернокожих с нескрываемой опаской.

Гробовщик заметил это и сказал:

— Они, наверно, приняли нас за взломщиков.

— Аза кого, по-твоему, они должны принять двух цветных, которые забрели ночью в белый район? — усмехнулся Могильщик. — Если б я в это время суток увидел в Гарлеме двух белых, то наверняка решил бы, что они блядей ищут.

— И был бы прав.

— Не больше, чем жильцы этого дома.

Справа от подъезда за железной оградой протянулась в обход дома узкая бетонная дорожка. Ограда была заперта.

Могильщик схватился за верхнюю перекладину, поставил ногу на среднюю, подтянулся и перелез через ограду. Гробовщик последовал его примеру.

Откуда-то сверху послышался злобный шепот, но сыщики решили им пренебречь.

Пройдя по бетонной дорожке футов сто, они увидели подвальное зарешеченное окно, откуда, отражаясь фиолетовым квадратом на стене соседнего здания, пробивался свет. Сыщики на цыпочках подошли к окну и, встав на колени, заглянули внутрь.

Комната была забита скарбом, оставшимся от многих поколений квартиросъемщиков. Чего здесь только не было! По стенам громоздились комоды, высокие и низкие, а между ними стояли мраморные статуэтки, напольные часы, декоративные тумбы в виде жокея на лошади, пустые клетки для птиц, аквариум с разбитым стеклом и три изъеденные молью чучела, два — беличьих и одно, полинявшее, — совы. У окна стоял круглый обеденный стол, окруженный ветхими стульями и покрытый выцветшей красной шелковой занавеской. В простенке между двумя дверьми, одна из которых вела на кухню, а другая — в спальню, возвышался старинный орган, на котором были расставлены фарфоровые безделушки. Напротив органа, один на другом, стояли два телевизора, а на верхнем — еще и допотопный радиоприемник. Почти вплотную к этой пирамиде, чтобы можно было не вставая включать и выключать телевизор, были придвинуты диван и два кресла, из которых торчала вата. На крытом линолеумом полулежали вытертые циновки.

На низком комоде стояла лампа синего цвета, а на обеденном столе — красного. В душном воздухе едва слышно стрекотал стоящий на высоком дубовом комоде маленький вентилятор.

Телевизор был выключен, а радио работало. Шла программа для полуночников, из металлического динамика раздавался голос Джимми Рашинга. «Старая, как мир, любовь в сердце моем…» — пел он.

На диване, вполоборота, повернув голову к столу и похотливо улыбаясь, сидел с бутербродом в руке молодой негр в грязно-белой чалме и в длинном пестром балахоне.

Вокруг стола, сжимая в руке высокий стакан с темным ямайским ромом, танцевала хорошенькая мулатка в платье, очень похожем на мешок с прорезями для рук и головы. Это была высокая, худощавая женщина с узкими бедрами сборщицы хлопка и большими, налитыми грудями кормилицы. Она шаркала босыми ногами по циновкам и вздрагивала всем телом. Спереди из ее «мешка» то и дело показывались худые острые коленки, сзади, точно у курицы, что откладывает яйца, — узкие, подрагивающие ягодицы, а сверху, словно рыльца голодных поросят, выглядывали готовые выпрыгнуть наружу тугие груди.

У мулатки было длинное скуластое лицо с плоским носом, тяжелым подбородком и узкими желтыми глазами. На плечи падали густые, волнистые, густо смазанные бриолином черные волосы. Танцуя, она время от времени делала африканцу глазки.

Могильщик постучал в окно.

Мулатка вздрогнула и вылила ром на шелковую занавеску.

Первым увидел сыщиков африканец. Его зрачки побелели.

Затем, повернувшись к окну, заметила их и мулатка. Ее большой широкий рот с полными губами скривился от злобы.

— Убирайтесь отсюда, черномазые, а то полицию вызову, — закричала она глухим, срывающимся голосом.

Могильщик вынул из бокового кармана пиджака кожаный, на войлочной подкладке бумажник и показал ей свой полицейский жетон.

Мулатка помрачнела.

— Черномазые легавые, — злобно сказала она. — Только и умеете, что шлюх гонять. Чего вам надо?

— Войти, — сказал Могильщик.

Она посмотрела на стакан рома с таким видом, словно не знала, для чего он нужен, а потом, помолчав, сказала:

— Вам здесь делать нечего. Мужа все равно дома нет.

— Ничего, с тобой поговорим.

Она повернулась к африканцу. Тот заерзал на диване, явно собираясь ретироваться.

— Ты тоже останься. Поговорим с вами обоими, — сказал Могильщик.

Мулатка снова повернулась к окну и, прищурившись, окинула сыщиков быстрым взглядом:

— А он-то вам зачем сдался?

— Где дверь, женщина? — оборвал ее Гробовщик. — Вопросы будем задавать мы.

— Сзади, где ж еще, — буркнула она.

Сыщики пошли в обход дома.

— Давно я не видел такой хорошенькой киски, — заметил Гробовщик.

— А мне такой и задаром не надо, — заявил Могильщик.

— Не зарекайся.

Сыщики спустились по ступенькам в подвал, к выкрашенной в зеленую краску двери. На пороге, уперев руки в бока, их поджидала мулатка.

— Что-то случилось с Гасом, да? — спросила она. Впрочем, тревоги в ее желтых глазах не было. Зато был грех.

— А кто такой Гас? — спросил Могильщик, остановившись на последней ступеньке.

— Это мой муж, управляющий.

— А что с ним могло случиться?

— А я почем знаю? Это уж вас надо спросить. Не зря же вы здесь ночью шастаете… — Она осеклась, ее желтые глазки-щелочки злобно блеснули. — Только бы эти белые скупердяи не обвинили нас в воровстве. Специально, чтоб мы не смогли уехать в Гану, — добавила она своим глухим развязным голосом. — С них ведь станется.

— В Гану?! — воскликнул Могильщик. — В Африку? Вы уезжаете в Гану?

На ее лице появилось самодовольное выражение.

— Говорю же, в Гану, сколько можно повторять.

— А кто это «мы»? — поинтересовался Гробовщик, выглядывая из-за плеча Могильщика.

— Я и Гас, кто ж еще.

— Пошли в квартиру, там разберемся, — сказал Могильщик.

— Если думаете, что мы что-то украли, то вы пришли не по адресу, — сказала мулатка. — Нам чужого не надо.

— Пошли, пошли.

Она резко повернулась и двинулась по ярко освещенному коридору с побеленными стенами, вобрав голову в квадратные костистые плечи и вертя маленькими крепкими ягодицами, которые, точно головастики, сновали у нее под платьем.

У стены, рядом с шахтой лифта, стоял массивный темно-зеленый сундук, на котором значилось: «Пароход «Королева Мария». Не кантовать». Ручки сундука были перевязаны веревкой.

Сыщики переглянулись. С каждой минутой становилось все интереснее.

Оказалось, что забитая рухлядью квартира домоправителя выходила прямо в вестибюль. Войдя, они увидели, что африканец сидит на кончике стула со стаканом рома в руке и дрожит мелкой дрожью.

Радио было выключено.

Мулатка повернулась закрыть за собой дверь, и тут в дверях кухни появилось чудовище.

У обоих сыщиков от ужаса зашевелились на голове волосы.

Сначала им показалось, что это львица. У зверя были золотистая шерсть, огромная голова, стоящие торчком уши и сверкающие глаза. Таинственный зверь зарычал, и только тогда стало ясно, что это не львица, а громадная собака.

Гробовщик выхватил револьвер из кобуры.

— Она не укусит, — с презрительной улыбкой процедила мулатка. — Привязана цепью к плите.

— Вы что, с собой ее везете? — не скрывая удивления, спросил Могильщик.

— Это не наша собака. Ее хозяин — негр-альбинос по кличке Мизинец, он на Гаса работает.

— Мизинец, значит. Не твой ли он сын? — ввернул Могильщик.

— Мой сын! — Мулатка взорвалась. — Сколько ж мне, по-твоему, лет? Да он, если хочешь знать, старше меня.

— Почему ж тогда он называет твоего мужа отцом?

— А я почем знаю? Никакой Гас ему не отец. Муж где-то подобрал его и над ним сжалился.

Гробовщик незаметно толкнул Могильщика вбок, показав ему глазами на четыре коричневых чемодана из искусственной кожи, которые стояли у стены под обеденным столом.

— А где Гас? — спросил Могильщик.

Мулатка опять насупилась:

— Откуда я знаю. Пошел, наверное, на пожар поглазеть.

— А он, случаем, не за наркотиками отправился? — сделал предположение Могильщик, вспомнив карлика Джейка.

— Гас?! За наркотиками?! — Мулатка задохнулась от возмущения. — Нет у него такой привычки. Нет и никогда не было. К чему он привык, так это в церковь ходить. — Она помолчала и добавила: — Наверно, спустился в каптерку за сундуком, а его кто-то в коридор выставил.

— У Гаса, говоришь, такой привычки нет? А у кого есть? — не отставал Гробовщик.

— У Мизинца. Он героин употребляет. Я точно знаю.

— А откуда у него на героин деньги?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Могильщик перевел взгляд на перепуганного африканца.

— Что этот человек здесь делает? — внезапно спросил он.

— Это африканский вождь, — с гордостью сказала мулатка.

— Охотно верю, но на мой вопрос ты не ответила.

— Он продал Гасу ферму.

— Какую еще ферму?

— Соевую плантацию в Гане, куда мы едем.

— Твой муж купил у африканца соевую плантацию? — недоверчиво переспросил Гробовщик. — Что-то не верится.

— Покажи ему паспорт, — сказала африканцу мулатка.

Африканец выудил паспорт из складок своего балахона и протянул его Могильщику.

Могильщик не обратил на паспорт никакого внимания, зато Гробовщик взял его и, прежде чем вернуть владельцу, долго, с любопытством изучал.

— Я одного не пойму, — сказал Могильщик и, сняв шляпу, почесал голову. — Откуда у вас такие деньги берутся? Твой муж на зарплату домоуправляющего покупает в Гане плантацию, Мизинец героином балуется…

— Откуда деньги у Мизинца, я понятия не имею, — сказала мулатка. — А у Гаса незаконных доходов нет. Его жена умерла и оставила ему в Северной Каролине табачную ферму, а он ее продал.

Могильщик и Гробовщик опять переглянулись.

— А я думал, его жена — ты, — сказал Могильщик мулатке.

— Да, сейчас — я, — с победоносным видом ответила та.

— Выходит, он — двоеженец?

— Уже нет. — Она захихикала.

Могильщик покачал головой:

— Везет же людям.

С улицы послышался рев моторов: пожарные машины возвращались в гараж.

— Где был пожар? — спросила мулатка.

— Пожара не было, — ответил Могильщик. — Это Мизинец дал ложный сигнал тревоги. Он хотел вызвать полицию.

Из узких желтые глаза мулатки сделались величиной с миндаль.

— Вот как? А зачем ему понадобилась полиция?

— Говорит, что вы вместе с этим африканским вождем грабили и убивали его отца.

Ее лицо приобрело землистый оттенок, а африканец, вскочив на ноги, как будто его укусила в задницу оса, начал что-то быстро лопотать в свое оправдание на непонятном, гортанном английском языке.

— Да заткнись ты! — в сердцах перебила его мулатка. — Гас сам с ним разберется. Альбинос поганый! Сколько мы ему добра сделали, а он, скотина, подгадить нам норовит. Да еще накануне отъезда!

— А зачем ему было на вас наговаривать?

— А затем, что он африканцев на дух не переносит. Завидует им. У него ведь кожа ни то ни се, даром что негр.

Могильщик и Гробовщик не сговариваясь покачали головами.

— Давайте разберемся, — сказал Могильщик. — Сегодня ночью альбинос по кличке Мизинец дал ложный сигнал тревоги, сообщил, что горит Риверсайдская церковь, в результате чего сюда съехалась половина всех нью-йоркских пожарных и вся полиция района. Спрашивается, почему он это сделал?

— А все потому, что негров с темной кожей не любит, — съязвил Гробовщик.

— Почему же, интересно, он невзлюбил негров с темной кожей? От жары, что ли?

В этот момент раздался длинный, пронзительный звонок в дверь. На кнопку звонка жали с таким остервенением, как будто пытались вдавить ее в стену.

— Кого еще черти принесли? — буркнула мулатка.

— Может, это Гас? — предположил Гробовщик. — Может, он ключ потерял?

— Если этот придурок снова пожарных вызвал, пусть лучше мне на глаза не попадается, — пригрозила мулатка.

Она вышла в вестибюль и в сопровождении обоих сыщиков поднялась по лестнице к входной двери.

Сквозь стекло они увидели наряд полиции.

Мулатка распахнула дверь.

— Чего вы тут забыли? — крикнула она.

Белые полицейские с интересом оглядывали чернокожих сыщиков.

— Жильцы жалуются, что возле дома ошиваются двое подозрительного вида цветных, — громко, с вызовом сказал один из полицейских. — Вам об этом что-нибудь известно?

— Подозрительные цветные — это мы, — сказал Могильщик, предъявляя свой полицейский жетон. — Это мы здесь ошиваемся.

Полицейский покраснел.

— Простите, ребята, — сказал он. — Наша вина: надо было сначала эти жалобы проверить.

— Бывает, — сказал Могильщик. — В такую жару мозги ни у кого не работают.

Могильщик и Гробовщик ушли вместе с полицией и отправились в сторону церкви посмотреть, что с Джейком. Но его на газоне не было. Сидевший в патрульной машине полицейский сообщил, что карлика увезли в больницу.

Пожарные уехали, но у тротуара еще стояло несколько патрульных машин: полицейские безуспешно прочесывали парк в поисках альбиноса-исполина по кличке Мизинец.

Гробовщик взглянул на часы:

— Двенадцать минут третьего. Эта история уже битый час длится.

— Бары закрылись, — сказал Могильщик. — Надо бы, прежде чем сдавать дежурство, заглянуть в Долину, ты не находишь?

— А как же Джейк?

— Никуда твой Джейк не денется. Давай-ка сперва прокатимся — посмотрим, что еще в этом пекле творится.

И они вразвалочку направились к своему маленькому черному седану. Со стороны их можно было принять за двух фермеров, которые впервые приехали в столицу.

3

В полицейский участок они вернулись только в половине четвертого утра.

А все из-за жары.

Даже в половине третьего ночи Долина, район Гарлема в низине, к востоку от Седьмой авеню, напоминала раскаленную сковороду. Асфальт нагрелся и разбух, от него в воздух подымался нестерпимый жар, а атмосферное давление прибивало этот жар обратно к земле — как крышку от стоящей на огне кастрюли.

Цветное население Долины бодрствовало даже в это время суток — в перенаселенных многоквартирных домах, где каждая каморка стоила целое состояние, на улицах, в ночных барах, в борделях, вело жизнь, приправленную пороком, болезнями и преступлениями.

Над этой раскаленной сковородой в жарком, неподвижном воздухе низко стоял густой, терпкий запах шашлыка, опаленный волос, выхлопных газов, гниющего мусора, дешевых духов, немытых тел, разрушенных зданий, собачьих, крысиных и кошачьих испражнений. Запах виски и блевотины. Запах бедности — застарелый и высушенный.

Полуголые люди сидели у открытых окон, толпились на черных лестницах, шаркали взад-вперед по тротуарам, носились по ночным улицам на разбитых машинах.

Из-за жары невозможно было спать, из-за разлитого в воздухе греха — любить, из-за шума — мечтать о прохладных водоемах и тенистых аллеях. В ночном воздухе надрывались, стараясь перекричать друг друга, бесчисленные радиоприемники, оглушительно визжали возившиеся на улицах кошки; тишину разрывали истерический смех, какофония автомобильных гудков, грубые ругательства, громкие споры, истошный визг поножовщины.

Бары закрылись, и пили поэтому прямо на улице, из горлышка. Мучаясь от жары, хлестали дешевое крепкое виски, еще больше мучились от жары и шли драться или воровать.

Могильщик и Гробовщик столкнулись с массой крупных и мелких преступлений.

Грабители вломились в супермаркет и украли пятьдесят фунтов парной говядины, двадцать фунтов копченой колбасы, двадцать фунтов куриной печенки, двадцать девять фунтов маргарина, тридцать два фунта топленого жира и один телевизор.

Какой-то пьянчуга забрел в похоронное бюро и отказывался уйти, пока его не обслужат «по первому разряду».

Мужчина зарезал женщину за то, что та «не давала, ну хоть ты тресни».

Женщина зарезала мужчину, который, как она уверяла, пребольно наступил ей на мозоль.

Во второразрядном ресторанчике на углу Восьмой авеню и Сто двадцать шестой улицы завязалась драка. Началась драка с того, что в задней комнате ресторана во время игры в кости один негр набросился с ножом на другого. Тот недолго думая выскочил на улицу и вооружился обломком железной трубы, которую, прежде чем пойти играть в кости, он предусмотрительно припрятал в мусорном баке. Негр с ножом, увидев, что его обидчик возвращается с железной трубой, вскочил и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ретировался в противоположном направлении. Тогда его приятель бросился с бейсбольной битой на негра с трубой. После этого негр с ножом вернулся и пришел на помощь негру с бейсбольной битой. Увидев, что двое напали на одного, из кухни, размахивая топором, выскочил повар, тоже негр, после чего между негром с ножом и поваром завязалась ожесточенная схватка один на один.

Когда Могильщик и Гробовщик вбежали в ресторан, спертый воздух сотрясался от криков и звона холодного оружия.

Не вступая в разговоры, Гробовщик рукояткой пистолета стал бить по голове негра с ножом. Тот, пошатываясь, выбежал из ресторана и, прижимая к груди нож, который он боялся пустить в ход, забормотал:

— У меня голова крепкая — не пробьешь…

Левой рукой Могильщик стал хлестать по лицу негра с бейсбольной битой, а правой — размахивать пистолетом, разгоняя собравшуюся на тротуаре толпу.

— Разойдись! — кричал он.

— Получай, красноглазый! — кричал Гробовщик. — Чтоб в следующий раз руки не распускал!

Со стороны Могильщик и Гробовщик ничем не отличались от дерущихся и зевак: у них были такие же воспаленные глаза, такие же сальные, потные и злые лица. Как и большинство обитателей Гарлема, оба они были высокие, широкоплечие, подвижные, решительные. Их лица, как и у любого пьянчуги из Гарлема, были испещрены шрамами и рубцами. На лице Могильщика видны были следы от многочисленных ударов тяжелыми предметами, а лицо Гробовщика было покрыто густой сетью швов, наложенных после ожога кислотой.

Отличались сыщики, во-первых, тем, что у них было огнестрельное оружие, а во-вторых, потому, что в Гарлеме их все знали и называли «хозяевами».

Воспользовавшись всеобщим замешательством, повар юркнул обратно на кухню и спрятал топор за плиту, а негр с железной трубой сунул свое орудие под брючину и быстро, словно участвуя в соревновании инвалидов по бегу, заковылял к выходу.

Вскоре страсти улеглись, и Могильщик и Гробовщик, не сказав ни слова и даже не обернувшись, сели в машину и поехали в полицейский участок.

Перечитав то место в их рапорте, где жена управляющего объясняла, почему Мизинец вызвал пожарных, лейтенант Андерсон недоверчиво спросил:

— И вы этому поверили?

— Да, — ответил Могильщик. — Я буду верить в эту версию, пока не появится другая, более убедительная.

Андерсон покачал головой:

— Хорошенькие же у этих людей мотивы для преступлений.

— Их мотивы ничем не хуже любых других, если вдуматься, — рассудительно сказал Гробовщик.

Лейтенант вытер потный лоб грязным носовым платком.

— Ты рассуждаешь, как будто ты не полицейский, а психиатр, — сказал он.

Могильщик подмигнул Гробовщику.

— «Белый — дело делай», — продекламировал он первую строчку школьного стишка.

— «Мулат — сам не рад», — подхватил Гробовщик.

— «Черный — сиди в уборной», — закончил Могильщик.

Лейтенант Андерсон покраснел. Он привык, что его лучшие детективы постоянно над ним подсмеиваются, но каждый раз немного смущался.

— Может, вы и правы, — помолчав, сказал он. — Но эти преступления стоят налогоплательщикам денег, и немалых.

— Что верно, то верно, — согласился Могильщик.

Гробовщик сменил тему:

— Его поймали, не знаешь?

Лейтенант Андерсон покачал головой:

— Кого только за эту ночь не поймали: бродяг, гомиков, шлюх вместе с клиентами. Даже монаха-отшельника одного где-то откопали, а вот Мизинца — нет.

— А ведь такого, как Мизинец, найти не сложно, — сказал Могильщик.

— Да, верзиле альбиносу трудно превратиться в чернокожего карлика, — улыбнулся Гробовщик.

— Ладно, пошутили, и хватит, — сказал Андерсон. — Что там с этим торговцем наркотиками?

— Это один из основных поставщиков героина цветному населению. Но парень он не глупый и Гарлем старается обходить стороной, — объяснил Могильщик.

— Когда мы увидели, что Джейк задыхается, то сразу сообразили, что он попытался проглотить героин, и приняли меры. Улики налицо, — продолжал Гробовщик.

— В конверте, — уточнил Могильщик, кивком показывая на стол. — Он хотел проглотить пять или шесть упаковок героина, эксперты смогут сами в этом убедиться.

Андерсон приоткрыл толстый коричневый конверт, который в качестве вещественного доказательства предъявили сыщики, вытряхнул оттуда сложенный носовой платок и развернул его.

— Брр! — воскликнул лейтенант, отшатнувшись от стола. — Ну и вонь!

— Сам торговец воняет еще сильней, — успокоил его Могильщик. — По мне, лучше убийца, чем торговец наркотиками.

— А что там еще? — спросил Андерсон, брезгливо ткнув карандашом в развернутый платок.

Гробовщик хмыкнул:

— Он ведь в тот вечер не одними уликами питался.

Андерсон нахмурился:

— Я, конечно, понимаю, вы хотели как лучше. Но нельзя же людей, даже если это преступники, бить ногой в живот для получения вещественных доказательств. Вам известно, что этого типа увезли в больницу?

— Не волнуйся, такой, как он, жалобу писать не станет, — сказал Могильщик.

— Это не в его интересах, — поддержал друга Гробовщик.

— Вы забыли, что вы не в Гарлеме. Это здесь вам все сходит с рук, а в других районах у вас могут быть неприятности.

— Могу поручиться, что у этой истории последствий не будет, — сказал Могильщик. — Если я ошибаюсь, то готов съесть содержимое этого платка.

— Кстати, о еде, — спохватился Гробовщик. — Мы же с тобой еще не обедали.

Мейми Луиз была больна, а в другие ночные забегаловки и закусочные идти не хотелось. В конце концов решено было пообедать в ночном клубе «Настоящий мужчина» на Сто двадцать пятой улице.

— Люблю рестораны, где пахнет женским потом, — изрек Гробовщик.

На улицу выходил бар, а кабаре находилось сзади и предназначалось только для членов клуба; стоило членство два доллара.

Детективы предъявили свои полицейские жетоны и были приняты в члены «Настоящего мужчины» бесплатно.

В кабаре было жарко, шумно, в нос ударил терпкий запах пота. Помещение за плюшевой занавеской было так мало и переполнено, что сидевшие за соседними столиками касались друг друга спинами. Лица плавали в тусклом свете, словно в людоедской похлебке, — видны были только глаза и зубы. На стене, под самым потолком, красовались почерневшие от дыма изображения обнаженных красоток, а ниже, вперемежку с фотографиями великих джазистов с их автографами, были развешаны рисунки многочисленных гарлемских знаменитостей. На задней стене — без особого, впрочем, эффекта — работал вентилятор.

— Ты хотел, чтобы пахло женским потом? — сказал Могильщик. — Пожалуйста.

— Одного запаха мне мало, — усмехнулся Гробовщик.

— Я заплачу только за два виски, слыхали! — истошно кричал какой-то псих. — Больше я ничего не пил. А кто у вас украл еще три — понятия не имею!

За танцплощадкой, на которой могли поместиться, да и то с трудом, две пары ног, лоснящийся от пота негр в белой шелковой рубашке что было сил колотил по клавишам крошечного пианино, а худая, гибкая негритянка в огненно-красном вечернем платье с голой спиной танцевала между столиками, громким голосом пела «Мани-мани-мани» и, извиваясь змеей, то и дело задирала юбку, под которой у нее ничего не было. Всякий раз, когда ей протягивали деньги, она выразительно раскланивалась и вместо «Мани-мани-мани» принималась петь «О, дэдди, мани мейрх ми фил со фанни».

Хозяин кабаре усадил детективов за угловой столик в глубине комнаты, убрал грязную посуду и широко улыбнулся, продемонстрировав многочисленные пломбы на все вкусы:

— Мое правило: живи сам и давай жить другим. Что будете заказывать, джентльмены?

В этот вечер можно было заказать жареного цыпленка, ребрышки и рагу по-новоорлеански.

Детективы выбрали рагу по-новоорлеански из свежей свинины, куриных потрохов, вымени и гигантской креветки со стручками бамии и сладким картофелем с двадцатью семью видами всевозможных приправ, соусов и трав — фирменное блюдо этого заведения.

— Даю гарантию: рагу по-новоорлеански вас как следует остудит, — похвастался хозяин.

— Надеюсь, не до посинения? — буркнул Могильщик.

Хозяин вновь продемонстрировал многочисленные и разнообразные пломбы и коронки.

Покончив с рагу, они заказали по здоровенному ломтю ледяного арбуза с черными косточками.

В это время на танцплощадку вышли четыре упитанные смуглые девицы и начали, повернувшись к залу спиной, в унисон вихлять бедрами; когда они выбрасывали вперед ноги, крепкие лоснящиеся ягодицы под купальниками перекатывались, точно стофунтовые мешки с коричневым сахаром.

— Брось мне ножку — подержаться! — крикнул кто-то.

— Такая ножка не долетит — слишком много весит, — подал голос Гробовщик.

В душном, переполненном кабаре началось форменное безумие.

Искушение было слишком велико, и Гробовщик, не удержавшись, набрал полный рот арбузных косточек и начал ими плеваться, целясь в голые ляжки танцовщиц. До танцплощадки было не меньше пятнадцати футов, и, пока Гробовщик пристрелялся, несколько косточек угодило в затылок сидящим вокруг сцены завсегдатаям, так что с трудом удалось избежать скандала. Некоторые из пострадавших стали было лезть в драку, но тут Гробовщик наконец пристрелялся, и косточки начали попадать в цель. Девицы, то одна, то другая, словно ужаленные, принялись подпрыгивать на месте и хвататься за голые ляжки. Собравшиеся же решили, что так задумано, и громко зааплодировали.

Кто-то, не выдержав, вскочил и экспромтом исполнил песенку «Оса в трусах».

Но тут одна из девиц, после того как очередная косточка угодила ей в кремовую ягодицу, сообразила, в чем дело, и повернулась к зрителям.

— Какой-то подонок стреляет в меня арбузными косточками! — заявила она, злобно сверкая глазами. — Сейчас выясним, кто это.

Остальные трое тоже осмотрели косточку, после чего все четверо сбежали в зал и с остервенением домработницы, которая, стоя на коленях, драит пол, стали продираться между столиков, разыскивая того, кто заказал арбуз.

Могильщик не растерялся и быстро убрал со стола тарелки с арбузными корками и спрятал их под стол, поэтому Гробовщик, хотя арбуз заказывали только они одни, обнаружен не был.

Когда наконец танцы возобновились, Могильщик облегченно вздохнул.

— Кажется, пронесло, — сказал он.

— Пошли скорей, пока нас не поймали, — сказал Гробовщик, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Нас?! Чтобы нас — и поймали?! — вскричал Могильщик.

Хозяин проводил детективов до двери и наотрез отказался брать с них деньги. Напоследок он хитро подмигнул, давая этим понять, что целиком на их стороне, и сказал:

— Мой девиз: живи сам и давай жить другим.

— Верно, только не думай, что ты нас купил своим новоорлеанским рагу, — процедил, выходя из кабаре, Могильщик.

Когда они вышли на улицу, было почти пять утра. Их дежурство кончилось час назад.

— Давай-ка еще раз поищем Гаса, — предложил Могильщик.

— Зачем? — удивился Гробовщик.

— На всякий случай.

— Вечно ты перестраховываешься! — пожаловался Гробовщик.

Было пять минут шестого, когда Могильщик, проехав мимо дома на Риверсайд-драйв, в котором они побывали несколько часов назад, развернулся и остановил машину на противоположной стороне улицы, недалеко от памятника Гранту. Из-под низкого, обложенного тучами неба пробивался серый рассвет, и уже работали искусственные разбрызгиватели, поливавшие порыжевшую траву на газоне парка.

Детективы уже собирались выйти из машины, как вдруг увидели африканца, который вышел излому, ведя на длинной, тяжелой цепи громадную собаку. Надетый на собаку железный намордник напоминал забрало средневекового рыцаря.

— Сиди и не двигайся, — шепнул другу Могильщик.

Африканец посмотрел по сторонам, а затем пересек улицу и углубился в парк. В серой осенней листве его белый тюрбан и разноцветный балахон как-то особенно бросались в глаза.

— Если бы мы не были в Нью-Йорке, — первым нарушил тишину Могильщик, — его можно было бы принять за вождя зулусов, который вышел поохотиться со своим ручным львом.

— Пойдем за ним? — предложил Гробовщик.

— С какой стати? Чтобы посмотреть, как его собака нужду справляет?

— Но ты ведь сам хотел поискать Гаса?

Друзья замолчали. Они неподвижно сидели в машине, не сводя глаз с двери дома, откуда вышел африканец. Прошло несколько минут.

— Может, заглянем к мулатке? — прервал молчание Гробовщик. — Поглядим, что у нее делается.

— Не вижу смысла. Если Гаса еще нет, ничего, кроме грязного постельного белья, ты там не увидишь, — возразил Могильщик. — А если он дома, его может заинтересовать, какого черта мы среди ночи врываемся в его квартиру, да еще когда наше дежурство уже кончилось.

— Какого же тогда дьявола мы снова сюда приезжали? — вспыхнул Гробовщик.

— Говорю же, на всякий случай. Интуиция.

Оба замолчали.

На ведущей в парк лестнице снова появился африканец.

Гробовщик взглянул на часы. Пять двадцать семь.

Собаки с африканцем не было.

Они с любопытством следили за тем, как африканец перешел улицу и нажал на кнопку звонка. Потом повернул ручку двери и вошел внутрь. Они переглянулись.

— И как, по-твоему, надо это понимать, черт возьми? — спросил Гробовщик.

— А так, что он от собаки избавился.

— Но с какой целью?

— И главное, каким образом?

— Ты меня спрашиваешь? — сказал Гробовщик. — Откуда я-то знаю? Я ведь не ясновидящий.

— Ладно, черт с ним, поехали домой, — неожиданно решил Могильщик.

— Ты только на меня, старик, не рычи. Ты же сюда ехать надумал, а не я.

4

Мизинец заглянул в окно прачечной на углу Двести двадцать пятой улицы и Уайт-Плейнз-роуд. Внутри, на дальней стене, висели часы. Три часа тридцать три минуты утра.

На небе сгустились тяжелые, свинцовые тучи. Воздух, как всегда перед грозой, был неподвижен и раскален. Сверху, над извивающейся Уайт-Плейнз-роуд, завис едва заметный в предрассветных сумерках, мрачный, массивный метромост. Улицы были абсолютно пусты. Стояла мертвая, какая-то неестественная тишина.

На то, чтобы добраться сюда, в Бронкс, из Манхэттена, с Риверсайд-парк, у него ушло больше часа — и это при том, что часть пути он проехал на дрезине, на которую вспрыгнул на Центральном вокзале, зато потом пришлось долго плестись по бесконечным улицам спящего города, всякий раз прячась, если кто-то попадался на пути.

Теперь ему стало немного спокойнее. Однако он продолжал, словно в лихорадке, дрожать всем телом.

Он повернул на восток, в сторону итальянского квартала.

Вскоре многоэтажные жилые дома уступили место окрашенным в пастельные тона итальянским виллам с садиками и статуэтками святых. Затем виллы стали появляться реже, потянулись огороды и заросшие травой пустыри, где спали бродяги и паслись козы.

Теперь он был у цели: в конце не застроенной еще улицы, на пустыре, куда сваливали мусор, стоял небольшой одноэтажный коттедж с розовыми оштукатуренными стенами и несообразно высокой, остроконечной крышей. Находился коттедж за металлической оградой, в глубине сада, заросшего сорняками, выжженной травой и увядшими цветами. В нише, над входной дверью, виднелось белое мраморное распятие. Христос был как-то особенно худ, изможден и вдобавок сильно загажен птицами. В других нишах стояли увитые плющом, аляповато раскрашенные фигурки святых, которых так любят итальянские крестьяне.

Мизинец перемахнул через забор и пошел вокруг дома по извивающейся среди высоких сорняков тропинке, старательно обходя попадавшиеся ему на пути бетонное корыто с налитой для птиц водой, статую Гарибальди и большую декоративную вазу с искусственными розами.

За домом находился большой задний двор, окруженный высоким деревянным забором. Задняя дверь коттеджа выходила прямо на увитую виноградными лозами беседку: из пыльной листвы выглядывали тяжелые кисти крупного лилового винограда. У забора, рядом с курятником и крольчатником, примостился полусгнивший сарай, откуда за Мизинцем печальными мудрыми глазами наблюдала привязанная к тумбе коза. За сараем раскинулся большой, умиравший от жажды и хозяйской нерадивости огород, зато вдоль забора, за гаражом из рифленого железа, буйно росла политая и ухоженная конопля.

Мизинец остановился в темноте возле беседки и прислушался. Затем глубоко, со свистом втянул в себя воздух, и по его щекам побежали слезы.

Теперь музыка звучала как-то особенно громко и вызывающе, причем к пианино, по клавишам которого били изо всех сил, присоединился еще какой-то странный звук, как будто толи скребли, то ли постукивали по деревянной стиральной доске.

Оба чердачных окна были подняты; в левом окне, с того места, где находился Мизинец, виден был черный бок пианино, на котором стояли керосиновая лампа и початая бутылка джина. Мизинец присмотрелся: в окне возникла и потянулась к бутылке черная рука с толстыми скрюченными пальцами; бутылка исчезла, после чего музыка изменилась: раньше играли двумя руками, причем басы перемежались с высокими регистрами, теперь же правая рука бездействовала, зато левая пробегала по всей клавиатуре, с силой ударяя по клавишам.

Но вот рука с бутылкой появилась снова, потом исчезла, а бутылка осталась — количество джина в ней заметно поубавилось. Опять забасили нижние регистры, а высокие постукивали им в унисон, точно капли дождя по рифленой крыше.

Затем, с противоположной стороны, появилась другая рука, и бутылка исчезла опять. Снова зазвучали басовые ноты, постукивание прекратилось. Потом рука и бутылка появились вновь, а скрежещущий звук, словно терли на стиральной доске белье, заметно усилился, участился.

В правом окне видны были раскачивающиеся под музыку мужчины в рубашках с короткими рукавами и тесно прижимавшиеся к ним женщины с голыми черными пленами. Несмотря на постоянные сбои ритма, пары танцевали медленно, плавно — кто «бэр-хаг», кто «Джорджиа-грайнд». Блестящая черная кожа танцующих переливала

Вернуться к просмотру книги Вернуться к просмотру книги

Автор книги - Честер Хаймз

Честер Хаймз - биография автора

естер Бомар Хаймз родился 29 июля 1909 года в образованной семье, принадлежащей к "среднему классу" в Джефферсон-Сити, штат Миссури. Он умер 12 ноября 1984 года в Морайре, Испания. В общем, Хаймза можно охарактеризовать как афро-американского писателя, в чьих романах отражены встречи с расизмом, описывающего правду, которую его читатели были не готовы услышать. Литературный талант Хаймза остался относительно незамеченным в США. Будучи экспатом в Париже, он опубликовал серию романов в жанре "черного детектива". Современник Ричарда Райта - "негритянского писателя номер...

Честер Хаймз биография автора Биография автора - Честер Хаймз